09:45 09.03.2019
Отпечатан тираж 38-ого выпуска.
Отправка будет происходить по мере поступления заказов.
Заказы отправляйте Татьяне Левченко (ака Птица Сирин).
Поздравляем писателей и читателей с этим событием.


10:02 03.02.2019
Поздравляем победителей 48-ого конкурса!
1 Юлес Скела ak003 Таємниця Живени
2 Ліандра ak024 Всі діти світу
3 Нездешний ak002 Подпольщики


   
 
 
    запомнить
     
Регистрация Конкурс № 49 (весна 19) Первый тур

Автор: aau Количество символов: 38010
Конкурс № 48 (зима 19) Фінал
рассказ открыт для комментариев

ak007 Две гвоздики товарищу Сталину


    

    
    

    «Когда я свалюсь умирать под забором в какой-нибудь яме,

    

     … Меня не украсят фиалки,
     И девы цветов не рассыплют над чёрной могилой…»
     (Николоз Мицишвили в переводе Осипа Мандельштама)

    
    
    

     
    – Покайтесь, люди! – то ли резкий крик, проникший в поставленное «на проветривание» окно первого этажа вызвал страшную головную боль, то ли приступ головной боли вырвал из сна…
    
    Герман сел на кровати, обхватив голову руками, и стал раскачиваться, постанывая, пытаясь сжать и вогнать боль обратно в голову, откуда она вырывалась толчками, грозя эту самую голову взорвать нафиг.
    
    – Кто это?
    
    – Серёга, – досадливо простонал Герман. – На точку вышел.
    
    О, господи!
    
    С кем он, блин, разговаривает?!
    
    Герман обернулся. Сев на кровати, он отбросил одеяло и сейчас последнее практически не закрывало голое девичье тело. Обладательница которого, видно спросонья, тёрла глаза и мило улыбалась ему.
    
    – Ты кто?
    
    Девушка перестала улыбаться:
    
    – В смысле?
    
    – Ну… Для начала, как зовут?
    
    Баба симпатичная, но её морда ничего Герману не говорила. Абсолютно. Он ничего не помнил.
    
    Уже после его «ты кто?» она натянула одеяло, прикрыв грудь, а после «как зовут», вспыхнула, резко встала, завернувшись в одеяло, и, потянув его с кровати за собой, побежала в ванную, по пути похватав свою одежду, в беспорядке валявшуюся по комнате.
    
    Герман нагнулся и посмотрел на пол. Три штуки. Ну хоть это. Если хватило…
    
    Он выдвинул ящичек прикроватной тумбочки: одна упаковка начатая и две нетронутые. Нет, с этим всё в порядке. Мастерство, в смысле – безопасность прежде всего, – как говорится, не пропьёшь.
    
    А вот всё остальное, похоже, уже скоро…
    
    – Стой!
    
     Девушка, одетой выбежав из ванной, щёлкнула, открывая, замком входной двери, но приостановилась от окрика Германа.
    
    Он, как был, совершенно голый, поднялся с кровати:
    
    – Послушай… Э-э-э… Я тебе заплатил? Не помню ничего…
    
    Она решительно вернулась к нему и, широко размахнувшись, влепила пощёчину – так, что зазвенело в ушах. И, громко стуча каблуками, вышла из квартиры, грохнув дверью.
    
    – Значит, это было по любви, – сообщил сам себе Герман, держась за загоревшуюся болью щёку.
    
    И тут же заметил, что головная боль почти полностью прошла.
    
    – Любовь лечит, – сообщил он зеркалу в прихожей его однушки, показывающему ему сейчас его обнажённого на фоне разбросанной постели. И, переведя взгляд на висящие рядом с зеркалом часы, добавил в отчаянье:
    
    – Ма-а-ть твою…
    
    Планёрка началась пять минут назад. Опоздал.
    
    Душ принимать не было времени – наскоро плеснув в лицо, Герман оделся и выбежал на улицу.
    
    Серёга – огромный и лохматый – стоял в какой-то хламиде до пят у самого входа в метро, так, что выходившая оттуда толпа вынужденно обтекала его. Одной рукой он держал стопку мятых брошюрок, вторую запустил себе в окладистую бороду и с задумчивым видом почёсывал там.
    
    – Покайся, грешная! – вдруг рявкнул он старушке, только что вышедшей из стеклянных дверей станции.
    
    Та аж присела.
    
    – Купи, прочти и воспрямь! – Серёга сунул ей в лицо брошюры.
    
    Старушка охнула, шарахнулась, чуть не упав, в сторону и засеменила, испуганно оглядываясь, прочь.
    
    – Ад ожидает тебе, коль не воспрянешь духом своим! – осуждающе возгласил бородач ей вслед. – Привет, Гер, чё такой?
    
    – Какой? – Герман пожал протянутую руку.
    
    – Помятый.
    
    – Есть немножко. Прикинь, проснулся с бабой, а кто такая, хоть убей не помню. Абсолютно.
    
    – Нормальная?
    
    – Что нормальная?
    
    – Баба, говорю, не баба какая Яга?
    
    – Да нет, нормальная.
    
    – Ну тогда ещё не всё потеряно. Но количество выпитого пора коррелировать в меньшую сторону.
    
    – Похоже, да, – Герман кивнул на прощание и влился во входящую в подземку толпу.
    
    – Грядущее готовит… – донёсся сзади голос Серёги, но подробности про грядущее поглотились шумом забитой народом платформы, которая поднималась навстречу едущему вниз эскалатору, и двумя гулами – нарастающим от отходящего поезда и убывающим от прибывающего.
    
    Если в постели Герман обнаружил неведомо кого, то сразу в фойе редакции он перво-наперво наткнулся на распрекрасно ведомого ему человека. Которого он в данный момент ведать, вообще-то, решительно не хотел.
    
    Таисия воткнула ему в грудь свой палец – с безупречным маникюром – и выдохнула в лицо:
    
    – Опять?!
    
    Герман потянул носом:
    
    – Как всегда роскошные духи.
    
    – Опять опоздал? Считай тебе уволили, Герман.
    
    – Не имею ничего против.
    
    Герман сделал движение развернуться к входным дверям.
    
    – Стоять! – приказ Таисии заморозил его на полуобороте.
    
    Неудивительно, что после двух лет семейной жизни с этой женщиной он никак не войдёт в границы – так сладка свобода… Но ослушаться бывшую жену, он до сих пор не может. Хотя, если глянуть в его паспорт, не бывшая она ему всё ещё.
    
    – Считай, что тебя уже уволили, если бы не я.
    
    Он со скучающим видом вздохнул:
    
    – Что, опять?
    
    – Да, вот опять защитила тебя буквально собой – под мою ответственность. Персональную.
    
    – Куда?
    
    – В Сибирь.
    
    – В чём прикол?
    
    – Тема скользкая. Железная фактологическая база нужна.
    
    – Что там?
    
    – Музей лагерного быта.
    
    – Чего?!
    
    – Музей ГУЛАГа. Кто, что – ничего не известно. Но очень наглядно. Даже слишком. Слухи ходят. И слухи, что не надо этим слухам ходить. В общем, мутно всё. Никто не хочет ехать.
    
    – Да я тоже…
    
    – А тебя никто не спрашивает! – Таисия сунула ему папку. – Пошёл!
    
    – Таисия, – сказал Герман, беспрекословно взяв сунутые ему документы, – спасибо тебе, вновь грудью защитила меня перед шефом.
    
    И через паузу добавил, понизив голос:
    
    – Или каким местом своего тела ты меня у него защищаешь?
    
    На звонкую пощёчину обернулись все, кто был в фойе. И тут же вновь занялись своими делами. С замглавреда никто связываться не хотел, тем более влезать в её дела с мужем. То ли бывшим, то ли нет.
    
    Во внезапно наступившей тишине на большом экране, висевшем в фойе и показывающим новости, диктор рассказывал об очередном памятнике Сталину, имевшему место быть открытому к наступающей памятной дате. Как радостно было сообщено, это уже пятидесятый, если считать с бюстами и восстановленными, водружённый Иосифу Виссарионовичу в России с начала двухтысячных.
    
    Рука у Таисии была тяжёлая – Герману ли это не знать! – и он ещё долго по пути из редакции домой то и дело поглаживал горевшую щёку. Да… слишком много любви у него сегодня.
    
    Он даже вздрогнул, когда телефон, разразившись мелодией, показал её имя.
    
    – Ты один-то туда не езжай, мало ли что. Хочешь, я с тобой съезжу?
    
    – Нет! – слишком поспешно и слишком громко ответил Герман. – Я, вон, Серёгу позову.
    
    Это ему в голову пришло спонтанно, в миг её предложения.
    
    – А-а-а, – ехидно протянула Таисия, – школьный друг с военной пенсией, у которого всегда можно занять. Ну-ну.
    
    И повесила трубку.
    
    – А легко! – подтвердил её правоту Серёга, когда Герман изложил ему суть дела. – Чего ж не развеяться?
    
    И небрежно выбросил оставшиеся непроданными три брошюрки, которые он держал в руке, в мусорную урну.
    
     
    
     
    
    Огромная, полого и вольно вздымающаяся сопка прочерчена полосами редкого сосняка, голого, без единого листочка, поэтому крупная сетка его кривых ветвей напоминает колючую проволоку.
    
    А, может, мысль о колючей проволоке приходит потому, что у края сосняка покосилась – вот-вот упадёт – из потемневших от времени брёвен сторожевая вышка. Когда-то не было в стране человека, который не знал бы, что здесь сторожили – за тысячи вёрст от ближайшей границы…
    
     
    
     
    
    Колеблющийся свет высокой и тонкой свечи, стоящей в серебряном подсвечнике на столе, придвинутом к дивану, падает на полупустую бутылку вина и два бокала, в одном из которых осталось на донышке. И оставляет в полутьме стены комнаты с проёмом окна за сомкнутыми шторами. Две девушки сидят на диване. Брюнетка откинулась на подушку, блондинка опёрлась над ней на локоть, задумчиво играя тёмным локоном подруги.
    
    – Мне надо идти, – тихо говорит та, чей тёмный локон то отводится в сторону пальцами с розовым маникюром, то падает обратно на гладкую кожу щеки.
    
    – Сейчас, Настя, сейчас пойдёшь, – также тихо отвечает ей вторая девушка.
    
    И её пальцы отпускают прядь волос, спускаются, лаская кожу, по шее и, задержавшись в ложбинке, расстёгивают пуговицу блузки на груди.
    
    Светлые волосы падают вниз, блондинка наклоняется и касается начала груди, её пальцы расстегивают одну пуговицу за другой, а губы спускаются по обнажающимся вслед за распахивающейся блузкой всё новыми участкам, покрывая их быстрыми и лёгкими поцелуями, пока, сдвинувшись чуть в сторону, не схватывают сосок.
    
    Настя слегка охает и опускает руку на голову, задержавшуюся на её груди:
    
    – Марина, ты что?
    
    Она пытается отвести голову подруги, но её усилие слабое, а голос звучит ласково-томно.
    
    Марина размыкает губы, поднимается к уху подруги и выдыхает в него шёпот:
    
    – Расслабься. Забудь всё. Ничего не было, есть только настоящее. Слушай своё тело, только его.
    
    И медленно перемещается к губам, впиваясь в них долгим поцелуем. А рука уже расстегнула все пуговицы на блузке и спускает молнию на юбке…
    
    Настя пытается отстраниться, но отстраниться некуда – она и так откинулась на спинку дивана, а Марина прижала её своим телом и её губы раздвигают губы подруги, язык ищет и находит язык…
    
    Настя поддаётся и отвечает на поцелуй. Ещё и ещё. А рука Марины спускается всё ниже…
    
    Настя откинула голову, освободив губы, раскрывшиеся и выпускающие горячие выдохи, напоминающие постанывания – всё чаще и чаще.
    
    Вдруг она напрягается, подаётся вперёд – и взметнувшаяся рука Марины закрывает рот Насти, гася этим её заключительный стон.
    
     
    
     
    
    Вышка словно, наклонившись, приглядывается в ту сторону, где в рыхлом мартовском снегу, а в тех пятнах, где он уже сошёл, – в серой прошлогодней траве, – воткнуты невысокие колышки с прибитыми поперёк дощечками, потускневшими и потресканными, но с ещё сохранившимися надписями. Куда больше колышков уже давно упали и скрыты снегом, а там, где его нет – никем и никогда не кошенной травой.
    
    Один колышек стоит в одиночестве, с самого краю заброшенного кладбища. На его табличке надпись: «П-282».
    
     
    
     
    
    В аэропорту Герману явился элегантный джентльмен: стильное пальто, небрежно повязанный шарф приоткрывает свежую рубашку с красивым, удачно подобранным, галстуком, постриженные до линии воротника волосы аккуратно уложены и имеют ухоженный вид, в руке, затянутой в лайковую перчатку, дорогая кожаная сумка.
    
    Если бы Герман не знавал друга в самых разнообразных видах, мог бы и не узнать вчерашнего лохматого бородача, торгующего дешёвыми брошюрками у метро.
    
    – Ну чё, с приличным человеком в приличное место еду, разве нет? – объяснил тот свою метаморфозу.
    
    И пах он качественным одеколоном.
    
    Герман, в своей обычной командировочной куртке, джинсах и с дешёвой спортивной сумкой выглядел рядом с ним босяком.
    
    Впрочем, ни одному из них и в голову не пришло сравнивать себя с другим в таком качестве.
    
    Оделся и оделся.
    
    В самолёте они просмотрели Таисину папку.
    
    В ней, среди прочего, были несколько жалоб на чрезмерную натуралистичность экспозиции, а также официальный ответ местной администрации, что государство в лице этой администрации к организации музея не имеет никакого отношения. И бумага из местного отдела культуры, из которой вообще ничего нельзя было понять.
    
    – Интересное у тебя задание, – задумчиво протянул Серёга.
    
    Герман промолчал. Опыт подсказывал ему – здесь что-то не так. Действительно мутное дело, могут последовать неприятности.
    
    В день приезда идти куда-либо было уже поздно.
    
    А пойти куда-нибудь хотелось.
    
    – Вот тут и развеемся! – ткнул Серёга в одно из объявлений рекламного листка, лежащего в гостиничном номере на столике.
    
    Клуб оказался вполне приличным: и публика, и музыка, и обстановка.
    
    И как только они вошли, буквально сразу же, оглядевшись, замерли, словно наткнувшись на стеклянную стену, ограждающую их от цветных лазерных лучей, прыгающих в такт музыке по танцующим посередине зала и сидящим сбоку у стойки.
    
    – Выбирай, – сказал Серёга. – Но блондинка – моя.
    
    Герман перевёл взгляд. Да действительно, рядом сидела блондинка.
    
    – Подходим, – ответил он.
    
    Тёмненькая, сидевшая рядом с блондинкой, подняла на подошедших грустные глаза и тут же испуганно, чуть отшатнувшись, посмотрела на свою спутницу.
    
    – Это мой друг Герман, – представил сразу же, как они опустились по бокам пары на высокие барные стулья, Сергей.
    
    Для этого он чуть нагнулся к блондинке, коснувшись её плеча.
    
    – А это Сергей, – в свою очередь сказал Герман, но не нагнулся, а как завороженный смотрел в глаза своей тёмненькой.
    
    Она была младше своей подруги, которая, быстро оглядев Серёгу, испытующе-оценивая осмотрела Германа.
    
    – Марина, – сказала она.
    
    – Очень приятно, – ответил Герман, по-прежнему не сводя глаз со своей соседки.
    
    Серёга хмыкнул.
    
    – Настя, – тихо, почти прошептала, чёрненькая.
    
    Марина удивлённо посмотрела на неё, а потом – внимательно всматриваясь – на Германа.
    
    Разговор быстро завязался, инициативу взял Серёга, Марина охотно его поддерживала.
    
    Герман и Настя больше смотрели друг на друга, чем отвечали – как правило, невпопад.
    
    Они местные, а вы… Лагерный музей? Девушки переглянулись.
    
    – Что-нибудь не так? – спросил Герман.
    
    – Н-нет, – с запинкой ответила Марина. – как раз завтра он будет открыт.
    
    И тут же перевела разговор на другое. Вообще, они с Серёгой всё больше разговаривали вдвоём, предоставив Насте и Герману возможность молча смотреть друг на друга.
    
    – А где?... – Настя вдруг увидела, что стулья рядом с ними пусты.
    
    – Не думаю, что за них нужно волноваться, – сказал Герман и взял Настю за руку. – Потанцуем?
    
    Настя испугано выдернуло руку и быстро оглянулась в ту сторону, куда могла уйти подруга.
    
    Герман тоже отдёрнул свою руку и испуганно-непонимающе уставился на Настю.
    
    Та посмотрела на него, их глаза встретились и минуты две они молча сидели, глядя друг на друга.
    
    Потом Настя, словно отчаянно решившись, встала и взяла Германа за руку:
    
    – Потанцуем.
    
    Двигалась она плавно и ритмично, облегающее платье удивительно удачно подчёркивала её красивую фигуру и высокую грудь. Но каждый раз, когда Герман приближался до расстояния касания, Настя неизменно чуть отшатывалась, восстанавливая расстояние между ними.
    
    Когда они вернулись к стойке, там уже сидели Марина с Сергеем. Рука Серёги лежала на коленке девушки, он что-то рассказывал ей, жестикулируя свободной рукой. Марина улыбалась, чуть склонившись в его сторону. Когда Настя с Германом подошли, Сергей убрал руку, а Марина выпрямилась.
    
    Перед уходом они условились, что в музей завтра пойдут вместе – девушки опять переглянулись, но согласились, хотя и, видимо, без особой охоты. В музее, кстати, как выяснилось, они не были – местные, похоже, вообще туда практически не ходили.
    
    – Мы на такси, – отказалась Марина от предложения проводить их.
    
    И Герману показалось, что они с Серёгой чуть кивнули друг другу.
    
    – М-да, – сказал Серёга, когда они, посадив новых знакомых в жёлтую машину, шли в гостиницу пешком, – не повезло тебе.
    
    – С чего это?
    
    – Да видно было, как ты на неё смотрел. На Таисию, помниться, ты так не смотрел.
    
    При упоминании своей жены, Герман, нервно передёрнул плечами. Хотя Серёга намекал на первый их этап – когда у них была такая любовь… Герман вздохнул.
    
    – Только не получится у тебя ничего, – безапелляционно заключил Сергей.
    
    – Почему? – Герман остановился.
    
    – Потому. Травма у неё.
    
    – Какая это травма?
    
    – Психологическая.
    
    – Чего-чего?
    
    – Того. Мне Марина рассказала, попросила предупредить тебя, чтоб дров не наломал. Изнасиловали её когда-то в школе. Первая её любовь чистая и изнасиловал. Со товарищи. Дал, так сказать, друзьям после себя попользоваться. Она в результате этого с мужиками не может.
    
    – Как не может?
    
    – Никак не может. Ну, в смысле, по-настоящему не может. Вагинизм называется. Слышал?
    
    – Слышал, – ошалело подтвердил Герман.
    
    – Так что ты там сильно не ломай. Жаль девочку.
    
    Герман продолжал стоять. Перед его глазами мягко двигалась, чётко попадая в ритм музыки, фигура Насти в облегающем платье.
    
    – Ладно, я пошёл, – вернул его к действительности голос Серёги.
    
    – Куда пошёл, нам же в гостиницу?
    
    – Чё «куда»? Ты мне мама-папа? Тебя не спросил куда. Один переночуешь, утром встретимся.
    
    И уходя, Серёга погрозил ему пальцем:
    
    – И в номер к себе ночью никого не пускай!
    
     
    
     
    
    Абсолютную тишину, не нарушаемую даже шелестом ветра поверху ельника – воздух стоял недвижно – всколыхнул далёкий звук. Быстро усилившись, он превратился в шум мотора.
    
    По заросшей, но проглядываемой дороге, виляя и проваливаясь в неровности, приближался чёрный «Патриот». Не доезжая до вышки, он замедлился и, взвыв пониженной передачей, свернул с дороги.
    
    – Этот? – когда машина остановилась, спросил сидевший рядом с водителем человек, показывая рукой в открывшееся ушедшим вниз стеклом окно.
    
    Ему ответили что-то внутри автомобиля.
    
    – Оставить необоснованную мистику! – сердито крикнул он и, ещё раз взглянул на колышек с табличкой «П-282».
    
    – Двое суток полнолуния здесь пост. Аудио и видеосъёмка круглосуточно. Поехали.
    
    Стекло его двери поползло вверх, «Патриот» взвыл, вернулся на дорогу, виляя и проваливаясь в ямы, стал удаляться, постепенно звук его мотора превратился в далёкое эхо и пропал совсем, восстановив прежнюю абсолютную тишину.
    
    Стало смеркаться.
    
     
    
     
    
    «Газик», остановившийся напротив гостиницы, был, похоже, возрастом чуть ли не с пятидесятых годов прошлого века. Может, специально подбирали под тематику музея.
    
    За рулём сидел хмурый тип в ватнике, в ответ на вопрос Германа: «Из музея?» буркнувший: «Как договорено».
    
    Герман сел вперёд, Серёга с девушками втиснулись на задние сиденья.
    
    Дорога заняла минут пятнадцать.
    
    Колючка, сторожевые вышки, ворота раскрыты, внутри – несколько бараков. У первого их высадили. «Газик» отъехал в сторону и заглушил мотор. Водитель не вышел, остался внутри.
    
    Герман огляделся.
    
    Тишина и никого.
    
    – Здравствуйте.
    
    Герман вздрогнул от неожиданности. «… твою мать!», – услышал он возглас Серёги.
    
    Действительно, откуда он взялся? Только что никого не было.
    
    Высокий, худой, можно даже сказать – измождённый, неопределённого возраста. Потёртое пальто до пят, шею укутывает шарф какого-то пыльного цвета, редкие волосы на непокрытой голове зачёсаны назад, взгляд отрешённо-грустный. На левой стороне груди – бейджик со странной надписью: «П-282».
    
    – Вы со мной разговаривали. Артём Алексеевич. Можно просто Артём.
    
    Пожали руки
    
    – Ну, пошли?
    
    Артём, не дожидаясь ответа направился к ближайшему бараку. Герман последовал за ним, но через пару шагов был остановлен догнавшим его Сергеем:
    
    – Геря, Марина не идёт.
    
    Герман обернулся.
    
    Марина осталась стоять, а Настя шла в его сторону.
    
    – Настя, не надо!
    
    Но девушка отмахнулась от оклика подруги:
    
    – Раз решили, значит решили. Я пойду. А это всё глупости, я не верю.
    
    – Ладно, – Серёга хлопнул Германа по плечу. – Не оставлять же её одну. Ждём вам здесь.
    
    – Так идёте? – окликнул их Артём.
    
    – Идём, – ответил ему Герман.
    
    – И что там за глупости? – тихо спросил он у Насти, когда они пошли за Артёмом.
    
    – У нас считается, что приходить в этот музей – дурная примета. Но я в приметы не верю, – так же тихо ответила ему девушка.
    
    Деревянная дверь барака открылась со скрипом, явив за собой длинный коридор с дверными проёмами с левой стороны. Правая сторона коридора шла глухой стеной.
    
    Артём вошёл первым.
    
    – Комната барака, – ткнул он рукой в первый дверной проём.
    
    Герман и Настя увидели, что двери в проёме не было, вместо неё стояло прозрачная перегородка, похоже из стекла. За ней глубоко внутрь уходили ряды грубо сколоченных нар, заполненных лежащими и сидящими людьми в мешковатых, не по размеру, робах.
    
    – 58-я статья, – сказал Артём, – заключённые по уголовным статьям, – указал он вглубь барака,  где было значительно свободнее, – занимали лучшие места, так как были на привилегированном положении.
    
    – А что это? – Настя указала на волосы человека, сидевшего на нарах ближе других к дверному проёму.
    
    Голова его была густо усыпана, словно рисом, чем-то продолговатым, грязно-белого цвета. Нечто подобное было в волосах и других людей, располагающихся за стеклом.
    
    – Это гниды, – ответил Артём безо всякого выражения, просто констатировав факт. – Вши. Санитарное состояние заключённых, особенно политических, было ужасающе.
    
    Человек, увешанный гнидами, повернул голову к Насте.
    
    – Ой! – вскрикнула она. – Он что, живой?!
    
    – Для максимальной достоверности, – бесстрастно подтвердил Артём.
    
    Герман почувствовал, как Настя прижалась к нему, взял её за руку – девушка не отдёрнула её, ему даже показалось, что она слегка сжала его ладонь – и всё оставшееся время, проведённое в музее, он чувствовал её рядом, словно Настя, ища защиты, боялась даже на сантиметр отодвинуться от него.
    
    Артём пошёл дальше. В следующем помещении посередине небольшой комнаты стоял стул, на котором сидел офицер в форме НКВД. Открытая дверь вела в смежное помещение. Возле неё двое, судя по знакам отличия, младших чинов, держали совершенно голого человека, лицом вплотную к дверному косяку. Ещё один рядовой энкэвэдист, стоя в соседней комнате, эту дверь медленно закрывал.
    
    У голого глаза буквально вылезали из орбит, а рот был распахнут в ужасном крике. Беззвучном.
    
    – Здесь звукоизоляция? – спросил Герман. – И что они делают?
    
    – Одна из самых эффективных пыток для мужчин, – по-прежнему бесстрастно и ровно, словно читая много раз читанный текст, сказал Артём. – Мошонка защемляется дверью. Практически никто не выдерживал, давал любые показания. Звук выключен, но можно…
    
    – Нет! – прервала его Настя.
    
    Артём пожал плечами и повёл их дальше.
    
    Сквозь следующий стеклянный проём был виден барак, но небольшой, скорее похожий на тюремную камеру. Посередине помещения сгрудились заключённые, выглядевшие получше, чем в те, что были в первом бараке. Что именно они там делали, из-за тесно прижатых друг к другу тел, видно не было, но собрались они вокруг лежащей навзничь женщины – её рука тщетно пыталась высвободиться, прижатая к полу одним из зэков, а двое других сидели на её разведённых в стороны ногах со спущенными до колен и, вероятно, разорванными трусами.
    
    – А это был беспроигрышный вариант для женщин. Их отдавали на ночь уголовникам. Часто специально в бараки сифилитиков.
    
    Настя дёрнула руку Германа, увлекая его мимо.
    
    В следующем проёме голые люди стояли под струями воды.
    
    – Санобработка, – прозвучал бесстрастный голос Артёма. – Правда вода холодная, на горячей экономили. Несмотря на декабрь месяц.
    
    Двое заключённых упали. Откуда-то сбоку выбежали трое одетых людей и уволокли упавших за ноги в сторону.
    
    – У некоторых от такого не выдерживало сердце, – пояснил Артём. – Кстати, один из упавших – поэт Осип Мандельштам. Его труп, сваленный в кусу с другими, лежал возле барака до весны, когда весь зимний, так сказать, запас был зарыт в канаве вдоль местной речки.
    
    – Мандельштам? – переспросил Герман. – Тот самый?
    
    – Ну да. Кстати, второй, вот именно этот, раз его арестовали, скорее всего, не из-за «Мы живём под собою не чуя страны…», а из-за того, что понадобилась его жилплощадь.
    
    Артём развёл руками:
    
    – Вот такое решение обычной бытовой проблемы обычными советскими людьми…
    
     
    
     
    
    Переплетённые ветки ельника прочерчивались в лунном свете на фоне ночного неба затейливым узором.
    
    Трое человек сидели у ярко пылающего костра. Рядом стоял штатив с камерой, от которой провода тянулись к ящику с аккумуляторами.
    
    – Красиво, – протянул один из сидящих, до этого неотрывно смотревший на деревья.
    
    Второй глянул через плечо:
    
    – Полнолуние.
    
    – Вон туда глядите, – недовольно пробурчал третий, уткнув указательный палец в направлении, куда смотрела камера на штативе.
    
     
    
     
    
    «Газик», как и было условлено, привёз их к гостинице.
    
    Серёга помог выбраться Марине, Герман – Насте. Настя, выходя из машины, опёрлась на его руку и Герман ощутил, что она дрожит.
    
    – Что с тобой? – спросил он.
    
    Настя непонимающе посмотрела на него.
    
    – Ты дрожишь вся.
    
    Девушка повела плечами:
    
    – Как-то страшно было.
    
    Герман вдруг почувствовал, острую жалость к этой девушке, которую он затащил в вызванный им ад – как будто ей в своей жизни собственного ада недоставало. И безотчётно приобнял её, словно стремясь защитить от того окружающего мира, в который она должны была сейчас, расставшись с ним, вернуться. И Настя не отшатнулась, как поступала до этого, а прильнула к Герману, словно благодарно ища защиту. Это длилось долю секунды, но эта доля секунды была.
    
    – Слышь, Гень…
    
    Настя, словно спугнутая голосом Серёги, отпрянула и шагнула к стоявшей поодаль Марине, но Герман поймал её за пальцы руки. И Настя остановилась, оставив свои пальцы в его ладони.
    
    – Что? – с досадой спросил Герман.
    
    – В общем, мы с Мариной поедем. Ты Настю проводи.
    
    – Ну ты…
    
    – Всё-всё-всё! – прервал его Серёга.
    
    – Пока! – бросил он Насте, и подойдя к Марине, взял её под руку.
    
    Марина, махнула, прощаясь, подруге и, уже уходя, коротко, но пристально взглянула на Германа. Чуть нахмурясь, словно предупреждая его о чём-то.
    
    – Ты далеко живёшь? – спросил Герман Настю, продолжая держат её пальцы.
    
    Та утвердительно кивнула. Вид у неё был растерянный.
    
    Волна горячей нежности прокатилась по груди. Герман осуждающе покачал головой: вот ведь, подруга, себе хахеля надыбала, а её тут бросила!
    
    – Я поднимусь, возьму деньги на такси и провожу тебя.
    
    Надя с лёгким ужасом оглянулась вокруг, словно он бросал её не на оживлённой улице города, а в страшном лесу, полном хищников, которые только и ждут момента, чтобы наброситься, когда он уйдёт.
    
    Комок застрял в горле у Германа, он с трудом проглотил его и решительно потянул девушку к входу в здание:
    
    – Пойдём вместе!
    
    Настя, автоматически сделав несколько шагов, хотела возразить, но они уже подошли к дверям и Герман, чуть приобнял её, мягко протолкнув внутрь – в гостиничный холл.
    
    Там они прошли к лифту и поднялись в номер.
    
    – Присядь, я сейчас, – Герман усадил девушку в кресло.
    
    Она с облегчением откинулась и чуть прикрыла глаза. Её дрожь не проходила.
    
    – Что с тобой?
    
    Настя виновата посмотрела на него:
    
    – Как-то устала… Давай скорей.
    
    Герман взял лежавший на кровати плед и накрыл им Настю.
    
    – Я сейчас. Отдохни пока.
    
    И поднимаясь, он приблизил лицо к её волосам, коснувшись их носом. Настя ладонью остановила его движение, положив её ему на грудь, но не отталкивая, а словно наоборот, придерживая на некотором расстоянии, чтобы он не приближался, но и – показалась Герману – не сразу поднялся окончательно.
    
    И Герман задержался, вдыхая запах её волос, различая в нём другой оттенок – запах её тела, проступающий сквозь лёгкий и приятный аромат духов.
    
    Это длилось долю секунды – их вторая доля секунды.
    
    Герман выпрямился:
    
    – Включу телевизор?
    
    Настя молча кивнула.
    
    «Ля-бимоль». Герман взял было пульт поискать другой канал, но Настя остановила его взглядом. Или не взглядом, Герман не знал, почему именно он понял её желание. Инструментальное три играло мягкую, задумчивую музыку. Настя благодарно посмотрела на него.
    
    Герман стал рыться в сумке, думая о том, чтобы подольше не найти бумажник. И бумажник не находился.
    
    Настя, склонившись к креслу, закрыла глаза.
    
    Герман, тихо ступая, подошёл к кровати, взял там подушку и, осторожно приподняв голову девушки, подложил подушку так, чтобы Насте было удобно полулежать в кресле. И медленно, со всех сторон подоткнул плед, сделав ей нечто вроде защитного кокона.
    
    Настя расслаблено прильнула щекой к подушке, чуть сдвинулась, словно погладила головой её поверхность, примяв под себя и счастливо улыбнулась сквозь сон.
    
    Герман как завороженный смотрел на неё. Ему вообще не хотелось двигаться – хотелось вот так смотреть на спящую Настю. И чтобы утро не наступало как можно дольше.
    
    «Утро», – досадливо поморщился он.
    
    И, стараясь не шуметь, вернулся к сумке – бумажник тут же нашёлся – вынул из него купюру и, медленно-медленно прикрыв дверь, вышел из номера.
    
    – Дежурите до утра?
    
    – Да, – девушка на ресепшене смотрела на него профессионально-нейтральным взглядом.
    
    Герман перегнулся к ней через стойку регистрации и, перевернув лист лежащей перед ней книги, положил туда купюру и вернул лист на место.
    
    И просящее посмотрел.
    
    Во взгляде дежурной мелькнула усмешка и тут же сменилась вернувшейся нейтральностью:
    
    – Ладно.
    
    Герман легко оттолкнулся от стойки:
    
    – Спасибо!
    
    И бегом бросился к лифту.
    
    Настя спала.
    
    Трио сменилось квартетом. Герман приглушил звук, осторожно подошёл к Насте, но так и не решился, боясь разбудить, коснуться губами её лица.
    
    Вместо этого он, не раздеваясь, лёг на кровать так, чтобы видеть это лицо и, подложив ладони под щёку, блаженно затих.
    
    Квартет сменился ещё кем-то, потом кто-то там что-то пел…
    
    Герман смотрел на Настю, временами сам засыпая, чтобы вдруг в испуге проснуться, боясь, что её уже нет, увидеть напротив себя спящую в кресле девушку, её прядь тёмных волос, упавшую на щёку и красиво сочетающуюся с её кожей благородного тёмного оттенка, успокоится и вновь заснуть, чтобы через час опять в мгновенном страхе открыть глаза и с облегчением увидеть в кресле перед собой Настю…
    
    – Герман, – её голос разбудил его.
    
    Утро. Настя с кресла смотрела на него расширенными глазами.
    
    – Герман, что произошло?
    
    Он улыбнулся, подошёл к ней и, уверенно наклонившись, не поцеловал – нежно коснулся губами её щеки, ощутив прикосновение к своей щеке пряди её волос.
    
    И Настя ответила еле уловимым движением своей щеки навстречу его губам.
    
    Герман выпрямился и широко улыбнулся:
    
    – Ну что произошло… Ты провела ночь с мужчиной.
    
    Настя быстро подняла плед и посмотрела под него.
    
    Герман засмеялся и вновь нагнувшись к ней, тихо проговорил – в этот пьянящий запах её тела, в эти мягко разбросанные сном волосы, в эти глаза, милые до щемящей боли, в эту щеку, поднятую от подушки и с чуть видимым следом от неё, в эти губы, чуть приоткрытые навстречу ему:
    
    – Господи, Настя, неужели двое проводят ночь только и исключительно для этого?
    
     
    
     
    
    Вдруг посреди мёртвого спокойствия и тишины троим, сидевшим у костра, показалось, как будто лёгкий стон донёсся с той стороны, куда смотрела камера, и чуть ощутимый ветерок пронёсся мимо них оттуда.
    
     
    
     
    
    Солнце, уже опустившееся к горизонту, освещало барак через пустые проёмы окон под острым углом, превращая толстый слой пыли – в силу оптического эффекта – в лохматый ковёр.
    
    Коля, администратор съёмочной группы, отбросил какую-то им подобранную палку, которую он рассматривал, сидя на корточках посередине комнаты, встал и брезгливо отряхнул руки, похлопав ладонями друг о друга.
    
    – Нет тут ничего, – сказала он решительно. – Нет и не было. Уже давно.
    
    Развернулся и вышел наружу, зло подвинув плечом Германа, стоявшего в проёме когда-то бывших здесь дверей и загораживающего собой проход.
    
    – Уезжаем! – донёсся снаружи его голос.
    
    – Но ведь только два дня назад… – ошеломлённо пробормотал Герман.
    
    Он не мог поверить своим глазам.
    
    Почти бегом кинулся по коридору, заглядывая в каждую из комнат, хотя уже всюду заглядывали и всюду было одно и то же: труха давнишнего запустенья. И лишь в одной комнате в углу сохранились остатки нар, покрытые толстым слоем мха.
    
    – Бедняга, – тихо сказал Славик, осветитель, сворачивая кабели. – Это для него уже конец. Вызвать впустую группу…
    
    И он осуждающе покачал головой.
    
    – Только другой, чем ты думаешь, конец, – также тихо ответил Витя, оператор, пакуя в чехол камеру. – Мне Светка рассказывала, а она знает, Таисия его вернуть себе хочет. А что Тая хочет…
    
    – У того нет шансов не быть, – закончил за него Славик. – Тем более не желал бы я оказаться на его месте.
    
     
    
     
    
    – Видел? – спросил один.
    
    – Что?
    
    – А ты слышал?
    
    Никто не ответил.
    
    – Не было нечего, – решительно сказал третий. – Если что, камера запишет.
    
    Мёртвая тишина вокруг костра словно подтвердила его слова.
    
     
    
     
    
    Когда Марина с Серёгой вошли в грохочущий музыкой и беснующийся разноцветными лазерными лучами клуб, они увидели у барной стойки, там, где все четверо три дня назад познакомились, сидящих бок о бок Настю и Германа.  Герман сидел, опустив голову, а Настя прильнула к его плечу.
    
    Марина подошла со стороны Насти, Сергей – со стороны Германа.
    
    Настя, увидел подругу, выпрямилась. О чём они говорили, Герман, не слышал – музыка была слишком громкой.
    
    – Ну, как, – Серёга почти крикнул, чтобы быть услышанным, в самое ухо Германа, - как прошло?
    
    – Что прошло?
    
    – Брось, Москва город маленький, а тут и подавно все уже знают, что Настя у тебя тогда переночевала. Пробился?
    
    – Куда пробился? – искренне не понял Герман.
    
    Серёга роготнул:
    
    – Известно куда. Но я вообще-то спрашивал через что. Через её вагинизм. Или ты пошёл другим путём?
    
    Герман резко сбросил его руку, которой Серёга приобнимал его за плечо.
    
    – Иди ты на… Не было ничего.
    
    Серёга оторопело уставился на него:
    
    – Как?!
    
    – Вот так. Она спала, я на неё смотрел.
    
    – Всю ночь?
    
    – Всю ночь.
    
    Серёга вдруг резко посерьёзнел:
    
    – Тогда это беда, Геря.
    
    И в ответ на вопросительный взгляд Германа пояснил:
    
    – Если ты кого трахнул – ну, трахнул и трахнул. А вот такое… Такое, братан, приходится вынимать из души. И очень часто с самой душой.
    
    В этот момент Марина вклинилась между ними:
    
    – Выйдем.
    
    Она вышли в боковой коридор. Здесь музыка была не такой громкой и можно было разговаривать.
    
    – Сергей, он вызвал съёмочную группу!
    
    – Ага, а я думал, чего это мы не возвращаемся… Когда приедут?
    
    – Они вчера приезжали, – сказала Марина.
    
    – И ничего не сняли, – добавил Герман.
    
    Сергей посмотрел сначала на Марину, потом на Германа:
    
    – Почему ничего не сняли?
    
    – А нечего было снимать, – устало ответил Герман. – Ничего там не было, кроме остатков сгнившего барака.
    
    – То есть как, мы же сами…
    
    – Слушайте, – перебила его Марина, – вы действительно этого не знали? Но ведь это все знают. И когда прошлый раз из Москвы приезжали, им говорили.
    
    – Что говорили? – одновременно вырвалось у Сергея и Германа.
    
    – Что музей существует только одну ночь. Ночь полнолуния перед пятым марта.
    
    Сергей чертыхнулся и стукнул кулаком в стену.
    
    – Герман, а ведь в таисиной папке этого не было!
    
    – Именно об этом я весь вечер сегодня и думал. Не было. Надо выпить.
    
    – Надо! – согласился Серёга.
    
    Она вошли в основной зал, подошли к стойке и сделали заказ.
    
    В тот момент, когда Герман возвращал на стойку пустую рюмку, он краем глаза увидел, как Серёга одной рукой взял за горло ими заказанную бутылку, а другой обхватил Марину, сделавшую движение в их с Настей сторону. И тут же его толкнули в плечо и между им и Настей возник крепкий парень.
    
    Герман шагнул от стойки, чтобы обойти его, но там оказались ещё трое местных.
    
    Получилось, что эта четвёрка взяла Настю в кольцо, оттеснив от неё Германа.
    
    – Ну что, недотрога, – музыка именно в этот момент стихла и слова парня, стоявшего напротив Насти, прозвучали на весь зал, – мне тут заливала, а сама с московским трахаешься?
    
    – А то мы не знаем, какая она недотрога! – глумливо произнёс тот, кто оттеснил Германа. – Это ты тут перед ней стелешься. А столичный знает, как с такими разговаривать – за рога и в люлю.
    
    – А вот так и поступим, – парень взял Настю за руку и резко дёрнул к себе.
    
    Кто считал, сколько раз Герман с Серёгой и в школе, и после неё бывали в таких заварушках и каждый раз они без слов чувствовали друг друга. И в этот раз навык сработал на автоматизме: бутылка вдребезги разлетелась на голове парня, стоявшего между Настей и Серёгой, который оттолкнув падающее тело в сторону, оказался рядом с Германом, в свою очередь ударом в челюсть заставившего того, кто схватил Настю, отпустить девушку и отступить – чтобы не упасть – на шаг назад.
    
    Трое на двое. Расклад нормальный.
    
    Если бы они были дома.
    
    Но здесь они были не дома. И здесь они были не свои. И присутствовавшие бросились не разнимать. Герман и Сергей спина к спине как могли отбивались от сыпавшихся на них ударов и у Германа уже не видел левый глаз, а кровь из разбитого носа смешалась с кровью, вытекавшей из раскрытого, ловящего с отдышкой воздух, рта…
    
    Как вдруг истошный крик, как ушат холодной воды, остановил дерущихся.
    
    Все обернулись в сторону Марины, которая кричала, упав на колени над лежащей на полу Настей.
    
    Из-под головы которой растекалась густо-красная лужа.
    
     
    
     
    
    Утром приехал «Патриот» и «Урал». Забрали камеру с аккумуляторами, постовых и уехали. Ельник, вышка и колышки вновь остались одни.
    
    Лёгкий ветер поднялся и вновь утих, словно сдув всё, что оставалось здесь от пробывших двое суток людей.
    
     
    
     
    
    Будто какой-то туман опустился на Германа, отделив от него окружающее, превратив в нечто стороннее, за которым он сам наблюдал, не принимая в нём участия.
    
    Несчастный, по квалификации следствия, случай с Настей: упала, ударилась, височная кость – ахиллесова пята человеческого черепа.
    
    Слова Серёги об его страшном диагнозе и о том, что он остаётся.
    
    – Что же ты раньше не сказал?
    
    – А смысл? Всё равно ничего сделать нельзя. А последние анализы показали, что – не больше года.
    
    – Так зачем здесь остаёшься?
    
    – А что в Москве делать? Никого ж у нас с тобой не осталось. Ну, развлекался я там у метро. Так тут Марина. И потом, она ж «би»! Представляешь? Я её уже почти склонил к тому, чтобы она с подругой… После этого и умирать спокойно можно, после двух лесбиянок-то!
    
    Серёга, хохотнув, хлопнул Германа по плечу.
    
    И вдруг, резко посерьёзнев, добавил:
    
    – Ну а со всем этим, – он словно обвёл рукой то, что здесь с ними случилось, – вам жить. Так что, мне даже лучше.
    
    И когда Герман лежал в своей квартире, тупо уставясь в работающий телевизор, он не удивился, когда открылась дверь и вошла Таисия – значит, оставила-таки себе ключ.
    
    И не слушал он её толком, уловил лишь смысл сказанного: в очередной раз она его отмазала, но теперь уже всё, ну а чтобы он окончательно не пропал, берёт она его к себе – а на эту квартиру она уже и покупателя нашла.
    
    По телику как раз показывали тянущуюся бесконечно вереницу людей с двумя гвоздиками в руках – мимо мавзолея, туда, к середине ряда из бюстов… Очередной мартовский день рождения.
    
    «Нет, – вспомнил он ответ их экскурсовода, с бейджиком «П-282» на груди, на вопрос о том, поддерживает ли финансово или в другой форме их музей кто-либо, – нет, всё сами…».
    
    «А может, – подумал Герман, – так и лучше? Всё решится само собой. Чем он хуже других? Обычное решение бытовой проблемы обычным человеком…».
    
     
    
     
    
    Экскаватор, старательно урча, вгрыз ковш в землю после чего, задрожав и в напряжении оторвавшись задней частью гусениц от земли, всё-таки поднял свой ковш, полностью заполненный грунтом, и, дымя выхлопной трубой, перенёс его вбок, после чего с шумом, за которым не слышны были постукивания колышков по металлическим бортам, опорожнил в кузов самосвала. Тот покачнулся, присев на рессорах. Экскаватор, громыхая раскачивающимся опорожнённым ковшом, повернулся за новой порцией.
    
    Череда камазов ждала своей очереди.
    
    К человеку, наблюдавшему за работой чуть в сторонке, подошёл один из водителей.
    
    – Там какие-то местные спрашивают, чего мы тут роем. Что отвечать?
    
    Судя по всему, бывший тут начальником, посмотрел на нескольких человек, стоявших возле камазов:
    
    – Скажи, что дорогу строим. На подсыпку ведь и пойдёт.
    
    Шофёр ушёл и было слышно, как он крикнул:
    
    – Дорогу строим!
    
    Очередной взрёв экскаватора заглушил вопрос, но был коротким и ответ полетел к пологой сопке:
    
    – … в светлое будущее!
    
    
    
     

    
    
    

  Время приёма: 15:09 10.01.2019