19:23 29.08.2019
Отпечатан тираж 39-ого выпуска.
Заказы отправляйте Татьяне Левченко (ака Птица Сирин).
Или на reglav @ rbg-azimut.com
Поздравляем писателей и читателей с этим событием.


17:23 11.08.2019
Вітаємо переможців 50-ого конкурсу!

1 Юлес Скела am017 Річку перескочити
2 Shadmer am018 Интересная жизнь
3 Панасюк Сергій am002 Краплі дощу


   
 
 
    запомнить
     
Регистрация Конкурс фентезі Приём рассказов

Удалено по просьбе автора

Автор: Левченко Татьяна Количество символов: 32128
Конкурс № 49 (весна 19) Первый тур
рассказ открыт для комментариев

al005 Четырнадцать кинжалов


    

    Я вдруг заметил, что у меня всего лишь одно око по­середине лба! О серебряные зерцала, висящие на стенах коридоров, сколько раз ваша отражающая  сила  служила  мне добрую службу! Когда-то ангорская кошка вскочила мне на загри­вок и целый час, точно бурав хирурга, вгрызалась в мою голо­ву; с тех пор еще не раз я обрекал себя на пытки. И вот сегодня, глядя на следы бесчисленных ран различного происхождения одни появились по воле рока при моем злополучном рождении, другие я снискал по собственной вине (и это только часть того, что я должен вытерпеть, кто сможет предсказать, что будет дальше?), — бесстрастно  созерцая  врожденные и приобретенные увечья, которыми украшены апоневрозы и душа покорного вашего слуги, я долго размышлял о раздвоенности, лежащей в основе моей личности, и... находил себя прекрасным! Прекрасен, как истина, гласящая, что система гамм и ладов, а также их гармоническое чередование не основаны на природных закономерностях, а, напротив, есть результат использования эстетических принципов, которые менялись с развитием человеческого общества, как меняются и теперь.
    Прекрасен, что всего вернее, как боевой корвет с броневыми башнями! Именно так, могу поручиться за точность сего утвер­ждения. Я вовсе не склонен самовлюбленно обольщаться на свой счет и тем горжусь, да и что пользы лгать? — поэтому вы можете без колебаний принять на веру то, что я сказал. Зачем мне проникаться отвращением к себе, когда я слышу только похвалу от собственной совести? Я не питаю зависти к Твор­цу, пусть только не мешает мне плыть по течению моей судь­бы, через каскады славных преступлений. А коли станет мне препятствовать, то я, уставив раздраженный взор в его лицо, без труда докажу ему, что не один он властвует над миром и что немало доводов, основанных на глубочайшем знании при­роды, решительно опровергают версию единовластия. Нас двое, вот мы лицом к лицу, на равных, гляди же... и уж кому как не тебе знать, что я не трубил победу своим безгубым ртом. Про­щай, великий воин, тебе и в поражении не изменяет мужество, и твой заклятый враг тобою восхищен; однако грядет хам, чтобы оспорить у тебя свою жертву. И так свершится пророчество петуха, прозревшего буду­щее в канделябре. Да будет небу угодно, чтобы краб успел на­стигнуть караван паломников и передать им то, о чем поведал некий тряпичник из Клиньянкура!
    Этот человек вышел с улицы Риволи к скверу Пале-Ро-яль и сел на скамью по левой стороне, неподалеку от фонтана. Волосы его всклокочены, а одежда позволяет судить о длитель­ных лишениях. Он раскопал острой палочкой ямку, набрал в пригоршню землю, поднес ее ко рту и тут же с отвращением отбросил. Он встал и, опираясь головою о скамью, направил ноги ввысь. Но такая поза, заставляющая вспомнить о канато­ходцах, противоречит закону равновесия, в котором определя­ющую роль играет центр тяжести, и незнакомец рухнул на до­щатое сиденье; шапка его съехала, руки беспомощно повисли, а ноги заскребли по гравию, ища опоры. В таком все более и более неустойчивом положении он оставался довольно долго. Но вот и наш герой — его рука легла на ограду сквера, у се­верного входа, близ ротонды, где помещается кафе. Описав глазами круг, он остановил взгляд в центре и заметил челове­ка, проделывавшего шаткие гимнастические упражнения около скамейки, на которую безуспешно пытался взгромоздиться, проявляя при этом чудеса силы и ловкости. Но даже наилуч­шие порывы, обращенные к благороднейшей цели, обречены на неудачу в столкновении с разрушительной стихией душевного расстройства. Герой подходит к сумасшедшему, любезно помо­гает ему вернуться в достойную человека позицию и сам садит­ся с ним рядом. Безумие несчастного не беспрерывно, приступ проходит — и он уж в состоянии разумно говорить с нечаянным соседом. Есть ли смысл приводить его рассказ?
    С кощун­ственной поспешностью раскрывать, где придется, книгу человеческих страданий? И все же это очень поучительно. Тем более что среди описываемых мною событий нет и не будет ни одного подлинного, ибо я наполняю ваши головы лишь вымыслом. Что же до этого безумца, то он помешался не по собственной прихоти, и искренность его повествования сродни довер­чивости читателя. Итак: «Мой отец был плотником и жил на улице Веррери. О, пусть падет на его голову смерть трех Маргарит, пусть вечно клюет зрительную ось его глазного яблока злосчастная канарейка! Одно время он часто напивался пьяным и, когда, обойдя все трактиры, возвращался домой, то в приступе неукротимого буйства крушил все без разбора. Потом, осыпаемый попреками друзей, совершенно избавился от пагубной привычки, но стал угрюм и молчалив. Никто, даже наша матушка, не смел к нему подступиться. Казалось, он был втай­не зол на то, что чувство долга обуздало его нрав и не давало разгуляться. Как-то раз я принес в подарок трем моим сестрицам кенаря. Они посадили его в клетку, которую подвесили над дверью, и все прохожие останавливались послушать птичку и полюбоваться ее проворством и чудесным оперением. Отец же настаивал, чтобы клетку с кенарем убрали, ему мнилось, буд­то птица насмехается над ним, когда встречает его прозрачны­ми трелями, являя высший класс вокального искусства. И на­конец однажды он сам полез снимать клетку с гвоздя, но в слепой ярости оступился, упал со стула и расшиб себе колено. Потерев распухшее место стружками, он опустил штанину и, насупившись, снова влез на стул, на этот раз с большей осто­рожностью. Снял клетку, зажал ее под мышкой и унес к себе вмастерскую. Там, невзирая на слезы и мольбы всего семейства (мы все любили птичку, считали ее добрым духом нашего дома), он принялся топтать плетеную клетку подкованными сапогами, размахивая вокруг головы фуганком, чтобы никто не подходил к нему. Кенарь превратился в перепачканный кровью комочек перьев, но каким-то чудом не издох. Наконец плот­ник, с треском захлопнув  дверь, ушел.  Мы с матушкой, как могли, пытались  удержать в тельце  птички  ускользающую жизнь, но она умирала, и, хоть крылышки еще трепетали, то были лишь судороги предсмертной агонии. Когда же три Мар­гариты увидели, что исчезает всякая надежда, они взялись за руки и эта печальная живая цепочка втянулась под лестницу и, отодвинув бочонок с жиром,  уткнулась в угол у собачьей конуры. Матушка меж тем не оставляла усилий, не выпускала кенаря из рук и все пыталась отогреть его своим дыханьем. Я же метался, потеряв голову, по комнатам, натыкался на ме­бель и опрокидывал отцовские инструменты.  По временам то одна, то другая из сестер высовывали голову из-под лестницы, чтобы узнать, что сталось с птичкой, и вновь горестно скрыва­лись. Собака вылезла из конуры, она как будто понимала всю глубину нашего горя, и движимый бессильным соболезнованием ее язык лизал платья сестер.
    Кенарь был почти мертв, когда в полумраке — причиною которого служило недостаточное осве­щение, — в полумраке лестничного проема показалась голова Маргариты  (младшей из трех, ибо настал ее черед). Сестра увидела, как побледнела  матушка,  а кенарь   конвульсивно встрепенулся — то было последнее  проявление нервной дея­тельности умирающего — и поник в державших его пальцах, затихнув навсегда. Девушка передала страшное известие стар­шим сестрам. Оно не вызвало ни возгласа, ни стона. Молчанье воцарилось в мастерской. Лишь слышалось  потрескивание об­ломков раздавленной клетки, которые, в силу чрезвычайной уп­ругости ивовых прутьев, принимали, насколько возможно, пер­воначальную форму. Три Маргариты не уронили ни слезинки, их лица не утратили природных красок, нет... они просто за­стыли без движения, забравшись в будку, они лежали на соло­ме друг подле друга, а пес удивленно на это взирал. Напрасно мать звала их — в ответ не донеслось ни звука. Быть может, обессилев от переживаний, они уснули! В бесплодных поисках матушка обошла весь дом. Наконец собака схватила ее за по­дол и привела к конуре.  Несчастная  нагнулась и заглянула внутрь. Конечно, материнская чувствительность всегда излиш­не склонна к преувеличенью,  но  даже и на мой  холодный взгляд то, что предстало ее взорам, было,  по меньшей мере, прискорбно. Я зажег свечу и осветил конуру, чтобы она могла разглядеть все до мелочи. Когда же она извлекла голову и вместе с нею запутавшиеся в волосах соломинки из этой преж­девременной гробницы, то произнесла: «Три Маргариты мерт­вы». Мы не могли достать их, так тесно сплелись их тела, и я пошел за молотком, чтобы разрушить собачью обитель. Затем так рьяно взялся за сокрушительный этот труд, что каждый, кто проходил мимо нашего дома и обладал хоть крупицей во­ображения, мог заключить, что мы не страдаем от недостатка заказов. Матушка, вне себя от нетерпенья и вопреки здравому смыслу, пыталась, ломая ногти, разломать конуру голыми ру­ками. Наконец операция по вызволению усопших успешно за­вершилась; стенки будто развалились, и под обломками мы об­наружили останки всех трех дочерей плотника и вытащили их, не без труда разжав их сцепленные руки. Вскоре после этого матушка уехала на чужбину. Отца я больше не видал. Я же, как говорят, сошел с ума и теперь живу подаянием. А кенарь больше не поет, уж это точно». Сия повесть доставила немалое удовольствие тому, кто ее слушал, ибо он узрел в ней новое подтверждение своим богомерзким идеям. Как будто преступ­ление какого-то хлебнувшего лишку плотника  дает основание осуждать все человечество. А именно такое парадоксальное за­ключение он всеми силами пытался внедрить в свой мозг, хотя оно и не могло свести на нет данные, накопленные обширным опытом.
    С притворным сочувствием утешает он сумасшедшего, собственным чистым платком утирает ему слезы. Ведет его в ресторан — и вот несчастный сыт. Оттуда — к модному порт-ному — и вот бродяга одет, как принц. Затем — в подъезд фе­шенебельного дома на улице Сент-Оноре — и вот безумец вовдворен в роскошные апартаменты на четвертом этаже. Злодей вручает Агону свою мошну и, вытащив из-под кровати ночной горшок, надевает ему на голову и с нарочитой пышностью изрекает: «Объявляю тебя королем мудрецов. Знай, я являюсь по первому же зову, и все мои богатства всегда в твоем распо­ряжении. Я твой душой и телом. В ночное время можешь ста­вить свой алебастровый венец на прежнее место и даже использовать его по прямому назначению, но с самого утра, едва лишь первые лучи зари коснутся крыш, ты станешь водружать на голову сей символ власти. Во мне вновь оживут три Марга­риты, и, уж конечно, я стану тебе матерью». Как будто недоумевая, не сон ли это наяву и не насмешка ли, несчастный отпрянул, затем лицо его, на котором невзгоды оставили глубокие борозды, блаженно просияло, и он припал к коленям своего благодетеля. Сердце его, словно ядом, пропиталось благодар­ностью. Он хотел что-то сказать, но язык прилип к гортани. Тогда он попросту простерся ниц на каменном полу.
    А бронзоволикий герой исчез. Чего он хотел? Заручиться надежным другом, готовым, в простоте душевной, исполнить любой его приказ. Он не ошибся в выборе, случай помог ему. Ведь человек, которого он подобрал на парковой скамье, уже давно, с того злосчастного дня своей молодости, перестал различать добро и зло. Такой Агон и нужен.
     Дабы спасти юного Мервина от верной смерти, Всевышний послал на землю своего архангела. Ему придется снизойти и самому! Но мы еще не дошли до этого момента нашего повествования, и я вынужден пока молчать, ибо не могу выложить все сразу: каждому эффектному выпаду — свое время и место, и ничто не должно нарушать архитектуры моего словесного строения. Так вот, архангел, чтобы не быть узнанным, принял облик громадного, величиной с викунью, краба. Взобравшись на риф посреди океана, он поджидал прилива, с которым мог бы выбраться на берег. Но яшмоликий мой герой, укрывшись в разрезе береговой линии, уже подстерегал ракообразного пришельца с дубиною в руке. Быть может, кто-ни­будь полюбопытствует, чем были заняты мысли того и другого? Один из них отлично сознавал, сколь тяжела возложенная на него задача. «Как, — сокрушался он, — а волны все росли, захлестывая его временное прибежище, — как преуспеть мне там, где мощь и доблесть самого Владыки не раз бывали посрамлены? Моим силам положен предел, что же до противника, никто не ведает его природы и его умышлений.
    Одно его имя повергает в трепет небесное  воинство, и там,  откуда я явился, мне не раз доводилось слышать, будто Сатана, сам Са­тана, воплощение зла, и тот не столь ужасен». А вот каковы были мысли другого, — мысли, чей отзвук достигал небесной сферы и осквернял ее лазурь.  «Вид у него неискушенный, я быстро справлюсь с ним. Его, конечно, подослал сюда, на зем­лю, тот, кто не решается спуститься сам! Сейчас я испытаю, так ли он несокрушим, как кажется. Он явно не рожден на нашем абрикосовидном шаре; блуждающий туманный взор вы­дает небожителя». Герой поднялся во весь  свой  геркулесов рост, и краб, окинув взглядом бескрайний берег, наконец его заметил и воззвал: «Сдавайся без сопротивленья.  Я послан тем, кто выше нас обоих, мне надлежит сковать тебя цепями и обездвижить твои конечности,  дабы  лишить их возможности быть соучастницами твоих бесчинств. Отныне, говорю тебе, ру­кам твоим возбраняется держать ножи и кинжалы, так будет лучше для тебя и для других. Я захвачу тебя живым иль мерт­вым, хотя мне велено не умертвлять тебя. Не вынуждай меня прибегнуть к власти, каковой я облечен.  Я постараюсь быть наивозможно деликатным, но и ты обуздай свою строптивость. Тогда с охотой и сердечной радостью я признаю, что ты сделал первый шаг к раскаянию».  Больших  усилий  стоило злодею, слыша сию бесподобно комичную речь,  сохранять  серьезную мину на своем загорелом суровом лице.  И все-таки в конце концов он разразился смехом, что, впрочем, и неудивительно. Сдержаться было невозможно! Но это не умышленно.
    Он вов­се не хотел обидеть краба! Он так старался подавить веселье! Он столько раз сжимал, что было сил, непослушные губы, что­бы не оскорбить насмешкой собеседника! К несчастию, в его природе было все же слишком много человеческого, и он сме­ялся, блеял, как овца! Но наконец остановился!  И вовремя! Иначе мог бы задохнуться! И вот его ответ, подхваченный вет­ром, донесся до скалы архангела: «Когда бы твой хозяин вме­сто того, чтобы подсылать ко мне моллюсков и ракообразных, благоволил вступить со мной в переговоры лично, мы, я уве­рен, легко могли бы все уладить, ведь я, как ты заметил, дей­ствительно ниже того, кого ты представляешь.  А до тех пор любые попытки примиренья мне кажутся бесплодными и преждевременными. Впрочем, я далек от того, чтобы отрицать изложенный в каждом  произнесенном  тобою  слове  здравый смысл, но, право, ни к чему нам понапрасну утомлять голосо связки, покрывая трехкилометровое расстояние; не лучше ли тебе покинуть  свою неприступную  крепость и вплавь добраться до твердой земли, тогда бы мы спокойно обсудили ус­ловия, на которых я готов сдаться, ибо, хотя я признаю закон­ность этой меры, сие отнюдь не значит, что она желанна и при­ятна для меня». Архангел, не ожидавший подобной сговорчиво­сти,  высунул на пядь голову из расщелины  и  ответствовал: «Неужто впрямь настал день,  когда  погаснет  яростное пламя нечестивой гордыни, разогревающее пагубные страсти, что увлекают тебя к вечному проклятию! И мне, мне достанется честь поведать об этой благой перемене всем херу­вимам, которые с восторгом примут в свои ряды былого бра­та. Ты помнишь, ты не мог забыть, что некогда был первым среди нас. И твое имя не сходило с наших уст, мы и доныне в дружеских беседах  нередко  вспоминаем о тебе.  Приди же... приди и примирись с прежним своим господином; он же примет тебя, словно блудного сына, и не попрекнет  виной,  которая отягощает твое сердце, как индейская пирамида  из  лосиных рогов». Увлекаясь вдохновленной речью, краб постепенно выкарабкивался из укромной щели. Пока не утвердился на самой вершине скалы, подобно пастырю, уверенному в том, что вывел к свету истины заблудшую овцу.
    Сейчас он прыгнет вниз, навстречу раскаявшемуся грешнику.  Но сапфироликий герой давно все рассчитал и нацелил коварную руку. Что есть силы метнул он дубину, которая, подскакивая на волнах, долетела до рифа и угодила прямо в голову миротворца-архангела. Сра­женный насмерть краб свалился в воду. И волны прибили к берегу его останки. Он ждал прилива, чтоб достигнуть суши. Что ж, вот наступил прилив и подхватил его, и, бережно качая и убаюкивая мерным шумом, донес до влажного песка... дово­лен ли ты, краб? Чего же боле?  Герой, склонившись, принял в свои объятия двух друзей, которые срослись благода­ря проникающей силе оружия: убитого краба и убийственную дубину!  «Видно, я еще не потерял  сноровки, — воскликнул он, — было бы к чему применить ее; по-прежнему крепка моя рука и меток глаз». Животное лишилось жизни. И героя охватил страх, не спросили бы с него за пролитую кровь. Где спрячет он архангела? А если он в бесчувствии, но не вовсе мертв? Злодей взвалил на плечи наковальню и, прихватив крабий труп, направился к большому озеру, что окружала плотная стена непроходимых камышовых зарослей.  Он  собирался во­оружиться молотом, но молот слишком легок, иное дело — на­ковальня, ударами которой можно, если краб вдруг станет оживать, стереть его в порошок. А уж сил у хватит, за этим дело не станет! На озере плавали лебеди. Здесь будет нетрудно укрыться, и, не выпуская зловещей ноши, в тот же миг, сменив чудесным образом обличье, сам превратился в лебедя и присоединился к стае.  Но рука Провидения вмешалась туда, куда, казалось бы, ей было не достать: внимайте же, и пусть рассказ об этом чуде окажется полезен вам. Новоявленный лебедь  трижды  обогнул белую стаю, но он был черен, словно вороново крыло, и выделялся среди всех, точно кусок угля на снегу. То праведный Господь не допустил, чтоб злобная хитрость героя обманула хотя бы этих простодушных птиц. И тщетно стремится он замешаться в середину все лебеди чураются его, и ни один не подплывает близко и не касается его постыдно-черных перьев.
    Ему не остается ничего другого, как забиться в бухту в даль­нем конце водоема; средь белых детей воздуха он так же оди­нок, как средь людей! То был пролог ужасающей драмы, что разыгралась несколько позднее на Вандомской площади!
     Златокудрый корсар получил письмо Мервина. И без труда различил в нем следы душевных мук того, кто водил пе­ром, полагаясь лишь на собственное слабое разумение. Куда мудрее было бы спросить совета у родителей, чем так поспешно отвечать на дружбу неизвестного лица. Сколь опрометчиво ре­шился юноша на главную роль в сомнительном спектакле, не сулящем никакой награды. Но так он захотел. В назначенный час Мервин захлопнул за собою дверь родного дома и заша­гал по бульвару Себастополь к фонтану Сен-Мишель, затем проследовал по набережным Гранз-Огюстен и Конти, а дойдя до набережной Малаке, увидел на противоположной Луврской набережной человека, идущего в ту же сторону, что и он сам, несущего в руках пустой мешок и пристально его разглядыва­ющего. Уже рассеялся утренний туман. В один и тот же миг два пешехода ступили с разных сторон на мост Каррусель. И, хотя прежде никогда не виделись, тотчас узнали друг друга! Ну, разве не прекрасно благородное душевное сродство, сбли­зившее их, невзирая на разницу в возрасте! Так подумал бы всякий, пусть даже обладающий математическим умом, кто оказался бы свидетелем сего волнующего зрелища. Мервин, взволнованный до слез, твердил себе, что встретил на пороге жизни бесценного друга, опору во всех грядущих испытаниях. А что же тот, другой, — уж он-то ничего подобного не думал, можете поверить... Зато он действовал: раскрыл мешок, схва­тил за голову Мервина и запихнул его в сие дерюжное вмести­лище. А горловину затянул платком. Мервин отчаянно кричал; тогда его мучитель, подняв мешок, как тюк белья, стал коло­тить им о парапет моста. Услышав хруст своих костей, несчаст­ный смолк. Вот бесподобная сцена, какая и не снилась нашим сочинителям! В то время через мост проезжал мясник на теле­ге, груженной тушами. Ему наперерез вдруг выбежал какой-то человек, остановил его и молвил: «Здесь в мешке — шелудивая псина, забейте ее поскорее». Мясник согласен. А тот, другой, уже шагает прочь, идет и по пути встречает молодую нищен­ку с протянутой рукою. И — где предел бесстыдству и кощун­ству!— он подает ей милостыню! Ну, а теперь, если угодно, я покажу вам, что произошло на отдаленной бойне несколько ча­сов спустя.
    Мясник, тот самый, соскочил с телеги, поставил на­земь мешок и сказал товарищам: «Здесь шелудивый пес, при­кончим его поскорее». Четыре молодца с охотою взялись за тяжеленные кувалды. Но что-то останавливало их: уж очень дергался мешок. «Что со мною?» — воскликнул один, и занесенная рука его медленно опустилась. «Этот пес стонет, совсем как ребенок, — промолвил другой, — как будто знает, что с ним сделают». — «Такая уж у них повадка, — заметил третий, — не только у больных, но даже у здоровых: достаточно хозяину на день-другой отлучиться, и они принимаются выть, да так, что тошно слушать». — «Постойте! Постойте! — вскричал вдруг четвертый, как раз в тот самый миг, когда все четверо вновь занесли кувалды, чтобы на этот раз решительно ударить по мешку. — Постойте, говорю вам! Здесь что-то неладно. Откуда вы знаете, что в мешке собака? А ну-ка я взгляну». И невзирая на смешки приятелей, он развязал мешок, откуда показались ноги, туловище, руки и голова Мервина!  Он был так сдавлен, что едва не задохнулся. А лишь увидел свет, лишился чувств. Однако вскоре снова начал подавать несомненные признаки жизни.  «Пусть это научит вас осмотрительности, кото­рою не следует пренебрегать и в нашем  ремесле», — сказал спаситель юноши своим друзьям. Мясники разбежались. Мер-вин же с тяжелым сердцем, мучимый мрачнейшими предчувствиями, вернулся домой и заперся в своих покоях.  Продол­жить ли сию строфу? О, кто не ужаснется изложенному в ней! Однако подождем конца, и вы увидите, что он еще ужасней. Развязка близко, да и вообще в подобных случаях, когда описываешь страсть — какую именно — неважно, — лишь бы она сметала все преграды на своем пути, — совсем ни к чему запасаться целым чаном лака, чтобы покрыть им добрых четыре сотни скучнейших страниц. Что можно уместить в полдюжины строф, то следует скорей поведать и умолкнуть.
    Чтобы наладить механизм   усыпляющей   байки,   недостаточно пичкать читателей  мешаниной из  галиматьи, доводя их до полного отупления, недостаточно    парализовать мысли­тельные их способности на всю оставшуюся жизнь, нет, надо обладать еще такой магнетизирующей силой, чтоб погрузить их в сомнамбулическое забытье,    заставить    силой    собственного взора изрядно помутиться их трезвый взгляд.
    Иначе говоря — и говоря не для того, чтоб прояснить, а чтобы углубить мою мысль, которая и манит, и смущает своею безупречною гармо­нией, — мне кажется, достичь желаемого можно, и не изобре­тая новых поэтических систем, однако же другими средствами подобного эффекта   (по существу, вполне согласованного с за­конами эстетики)  добиться нелегко; вот я и высказал все, что хотел. А потому приложу все старанья, чтобы преуспеть в сей  труднейшей задаче!  И если смерть засушит    длинные тонкие ветви растущих из плеч моих рук, которые ожесточенно взламывают литературный гипс, что сковывает их, я бы хотел, чтобы читатель, облеченный в траур,  мог по меньшей  мере сказать: «Отдадим ему должное.    Он изрядно    меня    подурачил. А то ли было бы еще, живи он подольше! Свет не видывал та­кого искусного гипнотизера!» Вдохновенные эти слова высекут на мраморном надгробии, к вящему удовольствию моих манов. Итак, я продолжаю! В неглубокой ямке с водой болтал­ся рыбий хвост, а рядом с ним валялся стоптанный сапог.
    Не подобает спрашивать: «А где же рыбина? Я вижу только хвост». Раз ясно сказано, что виден хвост, стало быть, хвост и только, без всякой рыбы. В ямке на берегу, заполненной дож­девой водой... А что до сапога, то кое-кто высказывал предпо­ложение, будто бы владелец добровольно отказался от него. Наделенный божественной силой краб собрал все свои распы­ленные атомы и возродился. Он вытащил из лужи рыбий хвост и обещал ему вернуть утерянное тело, если тот возьмется до­ставить Создателю весть о том, что посланник его оказался бессилен укротить бушующие волны души. И рыбий хвост, снабженный парой крыльев альбатроса, взле­тел под облака. Но полетел он к чертогам отступника, донести обо всем и выдать краба! Однако тот проведал его намеренья и, прежде чем забрезжил третий день, поразил коварного из­менника отравленной стрелой. Лишь легкий стон вырвался из глотки предателя, и, испустив дух, он пал на землю. Тогда од­на из поперечных балок с кровли старинного замка восстала и исступленно застучала, громко вопя об отмщенье. Но Вседер­житель, обратившись в носорога, растолковал ей, что то была заслуженная кара. Угомонившаяся балка вновь заняла гори­зонтальную позицию в остове замка и созвала назад всех пау­ков, что в страхе разбежались, дабы они, как прежде, развеси­ли на ней свои полотнища. А серноликий герой, узнав, как быстро сдалась его союзница, мятежная балка, приказал ко­ронованному им безумцу поджечь ее, обратить ее в пепел. Агон без промедления исполнил безжалостный приказ. Затем вос­кликнул: «Коль скоро вы сказали, что срок исполнился, я вы­тащил кольцо, что было спрятано под каменной плитой, и при­вязал к нему веревку. Вот весь моток». И протянул хозяину моток толстой веревки длиною в шесть десятков метров. «А что четырнадцать кинжалов?» — осведомился гений и услы­хал в ответ, что они наготове. Злодей благосклонно кивнул. Но удивился и встревожился, когда Агон прибавил, что видел петуха, который клюнул канделябр, расколол его надвое и, за­глянув поочередно в каждую из половин, вскричал, захлопав крыльями: «От улицы Пэ до Пантеона совсем недалеко. И ско­ро, скоро воспоследует тому плачевнейшее доказательство!» А краб верхом на буйном скакуне летел во весь опор к скале, которая была свидетелем полета палки, брошенной татуиро­ванной рукою, и первым его убежищем в подлунном мире. Ту­да же направлялся караван паломников, почтить сие святое место, где пролилась божественная кровь. И краб хотел дог­нать паломников, призвать на помощь, чтобы успеть расстро­ить вражьи козни, о коих был осведомлен.
    В последующих строках из моего угрюмого молчанья вы поймете, что план его не удался, и он не смог открыть паломникам все то, что сам узнал от некоего старьевщика, который прятался в лесах недо­строенного дома, недалеко от моста Каррусель, в тот утренний час, когда этот мост, еще не высохший от утренней росы, рас­ширял свои познания о мире с каждым ударом многогранного мешка о мраморный парапет!    О, лучше,    чтобы, прежде чем краб  истерзает души  слушателей  рассказом об  этом  жутком происшествии, они заранее отбросили все надежды. Стряхни же лень, читатель, вооружись    твердой    волей и ступай со мною вместе, не теряя из виду безумного с ночным горшком на го­лове, толкающего в спину кого-то, кого бы тебе нипочем не уз- нать, когда бы я, придя тебе на помощь, не шепнул тебе на  ухо имя, которое звучит: Мервин!  Как он переменился!  Ни в  чем не повинный, он, точно преступник к эшафоту, шагает со связанными руками.  Вот и  Вандомская  площадь.  С  антабле­мента   гигантской   колонны,  стоящей   на   кубе-постаменте,   с пятидесятиметровой высоты некто сбросил веревку, она разма­тывается на лету и падает к ногам Агона.    Обычно сноровку    дает лишь привычка, однако же Агону удалось довольно быст­ро связать Мервину ноги. Но носорогу стало все известно. По­крытый потом, запыхавшийся, он появился на углу улицы Кас-тильоне. Увы, вкусить упоения боем он не успел. Ибо тот, кто озирал окрестности с вершины колонны,    зарядил  револьвер,   старательно прицелился и спустил курок. Напрасно коммодор, который с того дня, как его сына охватило то, что он считал безумием, стал нищим, и несчастная    мать, за неестественную бледность прозванная снежной девой, бросились заслонять его грудью. Было поздно. Пуля пробуравила толстую шкуру, так что казалось логичным ожидать мгновенной смерти. Но мы-то  знаем, что под носорожьей шкурой скрывался сам Господь. Дух Божий отлетел, скорбя. И если бы не очевидная всем истина, что никакая тварь ни в коем разе недостойна быть оболочкою Творцу, то человеку на колонне пришлось бы плохо.
    Он про­должает начатое дело и резко тянет на себя веревку с грузом. Мервин вниз головой раскачивается на конце. Обеими руками хватается он за чугунную гирлянду из невянущих цветов, од­ну из тех, что соединяют углы подножия, о которое билась его  голова. И увлекает за собою сей оказавшийся не столь незыб­лемым предмет. А супостат, скопив у своих ног изрядное ко­личество наложенных друг на друга эллипсоидных витков ве­ревки, так что Мервин вознесся на  половину высоты  бронзового обелиска, подхватил их левою рукою, а правой, непрерыв­но  совершая  круговые движения,  придал  подвешенному  юношевращение в плоскости, параллельной оси колонны. Гигантская праща свистала в воздухе, и на конце ее раскручивался Мервин, удерживаемый центробежною силой в крайней точке радиуса той словно вычерченной в пустоте окружности, кото­рую он вновь и вновь описывал. Цивилизованный дикарь все перехватывал веревку, пока она вся целиком не перешла в раз­мах пращи, конец которой, точно (хотя это совсем неточно) палку, сжимал железной дланью. Затем он круг за кругом обе­гает балюстраду, держась свободною рукою за перила. Тем самым усложнилась траектория веревки и увеличилось до край­ности ее и без того значительное напряженье. Теперь праща, описывая замысловатые кривые, вращается и по горизонтали. Колонна и пеньковая веревка образуют прямой угол с равны­ми сторонами! Рука отступника слилась в одну прямую с ору­дием убийства, как атомарные частички света, что составляют луч, пронизывающий темноту. Увы! законы механики неумоли­мы: известно, что две сложенные силы образуют равнодейству­ющую, которая является их суммой! И кто посмеет возразить против того, что эта мускульно-веревочная линия давно бы по­рвалась, когда б не крепость закаленной плоти и не доброт­ность пеньковых волокон? Внезапно златокудрый душегуб за­стыл на месте, разжал ладонь и выпустил веревку. И так силь­на была отдача от этого, противному всему, что совершилось прежде, действия, что балюстрада затрещала и едва не разва­лилась на куски. Мервин со шлейфом из веревки напоминал комету с огненным хвостом. Такое сходство довершало желез­ное кольцо, привязанное на конце, оно блистало в солнечных лучах. Я полагаю, что сила, которую мощный бросок придал обреченному юноше, была бесконечна, ибо, летя по гигантской параболе, он перенесся на левый берег Сены и врезался в ку­пол Пантеона, который плотно обмотало вервие. И ныне на этой выпуклой сфере, похожей, правда, лишь по форме, на апельсин, в любое время дня доступен взорам высохший ске­лет, по-прежнему висящий на веревке. Когда его раскачивает ветер, студенты из Латинского квартала, боясь подвергнуться подобной участи, спешат пробормотать молитву, хотя чуть слышный шум от этих колебаний способен напугать лишь ма­леньких детей. В руках скелета зажато нечто, похожее на длинную гирлянду из пожелтевших, высохших цветов. Но, при­нимая во вниманье высоту, никто, как бы он ни был зорок, не может в точности сказать, действительно ли это те цветы, что были вырваны с массивного подножья в тот день, когда велась неравная борьба неподалеку от новой Оперы. Впрочем, преж­де каждая из четырех сторон подножия колонны имела укра­шенье в виде полумесяца, теперь же сия симметрия нарушена, а кто не верит, пусть пойдет и убедится сам.

  Время приёма: 16:47 14.04.2019