17:26 05.11.2017
ПОЗДРАВЛЯЕМ ПОБЕДИТЕЛЕЙ!

1 Юлес Скела ag006 Павутиння Аріадни
2 Радій Радутний ag004 Під греблею
3 Левченко Татьяна ag024 Невмирущий


17:18 22.10.2017
Начался первый тур 44-ого конкурса.
Судейские бюллетени нужно отправить до 29-ого октября 17.00.


   
 
 
    запомнить
     
Регистрация Конкурс №44 (осень 17) Фінал

Автор: Миледи Количество символов: 23287
Конкурс №44 (осень 17) Фінал
рассказ открыт для комментариев

ag019 Бабуля


    

    Она просто цепляется ко мне, наша классная наставница. Эту дурацкую схему не спаяла половина класса. Потому что это задание заняло бы часа три, а на главной площади вчера выступала группа «Ай-Толай». Представьте: все крыши в плотной толпе зрителей, головы торчат из каждого окна, солнце играет в распахнутых створках, слепит. На воздушных мостах тоже зрители – прямо как гирлянды. А я выше всех, с крыши башни видны далёкие оранжереи и даже немного Степь. И музыка взлетает к весеннему небу, зовёт за собой.
     Ну когда тут ещё паять схемы?
     - Зайдёшь к директору, - велела мне наставница с иезуитской улыбкой.
     - Не надо к директору, мадам Валентина, - привычно заныла я. – Я сделаю!
     - Ты плохо кончишь, - сказала она. Тоже привычно. – Обязательно станешь мужиком!
     Это она раньше говорила почти всем. Кроме отличниц. Когда мы были совсем маленькими девочками, то верили и боялись. Но говорить такое девице из выпускного класса? Обычно нам предсказывают: будешь присматривать за форелью и чистить садки, вручную. Это гораздо больше похоже на правду.
     Класс грохнул. Все так и покатились со смеху. Представили меня в душе, не иначе. Превращающуюся в мужика.
     И Рита, волосами которой я только что любовалась. В предобеденный час полоса света от высокого окна падает на её парту, и её волосы становятся золотыми, а глаза тёмными и огромными. И Рита хохотала тоже…
     - Уж лучше мужиком, чем всю жизнь с вами, - буркнула я зло.
     - Зайдёшь к директору, немедленно, - посуровела мадам Валентина. И я вылетела в коридор, не взяв вещи.
     Урок кончится через пять минут. И начнётся большая перемена, а я и поесть не успею. Если директриса читает нотацию, это надолго…
     Голодная и злющая, я толкнула дверь кабинета.
     Директриса долго молчала и рассматривала меня. Будто тоже прикидывала, выйдет ли из меня мужик. А потом задала несколько интимных вопросов.
     Я даже онемела. Разве не полагается сначала закончить школу?
     - Доктор даёт «добро», - сказала она почти ласково. – Чего ты испугалась, глупышка? Даже если получится с первой попытки, рожать ведь будешь ещё не завтра? Сегодня в восемь тебя будут ждать у дома Невест. Не опаздывай!
     - Сего…
     Мой голос и правда куда-то делся.
     Вот так и кончается детство. Без всякого предупреждения.
     Директриса отпустила меня благосклонным кивком.
     Прозвенел звонок на большую перемену, и школа наполнилась радостными голосами. А у меня начисто пропал аппетит.
    
     А мама обрадовалась.
     - Завтра будем праздновать, - сказала она. – Не сегодня, конечно. Завтра! Ты знаешь, Васька, что можешь завтра в школу не ходить?

    Ну и конечно, Верка тут как тут, и рот разинула. Я хотела сбежать от них на крышу – моё любимое место, там простор и солнце, не то что на узких улицах. Но мой покой, похоже, кончился навсегда.
    Мама критически меня оглядела.
     - Не в джинсах же ты пойдёшь. Ты уже вымылась, хотя бы?
     Она вихрем пронеслась через весь дом – и вот уже роется в шкафу, как строительный робот в земле.
     - Вот! Пришлось немного ушить, но будет хорошо.
     Из глубин старого, как дом, стенного шкафа на свет появилось красное длинное платье. С воланами на юбке. Никто таких не носит, конечно. Ритуальное платье… Верка заахала. Хорошо ей ахать.
     - Васька, ты что, трусишь?
     - Ты ещё скажи: «Ну чего ты прямо как мужик», - буркнула я. А мама засмеялась. И достала маленький фонарик: из промасленной красной бумаги, в раме из светлого, почти белого металла. Наверно, тоже давно для меня смастерила.
     Свой первый фонарик мама хранит до сих пор, приколотым к стене. В своей спальне, под портретом бабушки. Бабушка на портрете немолодая и некрасивая, но с весёлым азартом в глазах, в накидке и косо повязанной косынке. Верка говорит, что бабушка похожа на пирата, а мама ругается. Я бабушку помню другой. Может быть, плохо помню. Мне тогда было девять, бабушка болела, я уговаривала её не грустить. Тогда она вдруг призналась, что не сделала чего-то обещанного. «Ничего, ещё сделаешь, - утешала я её. Хочешь, я тебе помогу? Вырасту и помогу. Или сама за тебя сделаю, давай?» Мама услышала наш разговор, рассердилась и прогнала меня от бабушкиной постели. За что, я не поняла.

    Ещё от бабушки остались дневники, рукописные, как в романе! Но их мама прячет под замком и даже взглянуть на них разрешает редко.
     - А если пойдёшь завтра в школу, будешь героиней дня, - мамин голос возвращает меня к реальности. - Я тебе ещё и красную брошку подарю.
     Знаю я таких героинь с красными брошками, хотя в нашем классе их всего две. Носы дерут – ну невозможно. Но говорили мы с ними обо всём. Через две недели делают анализ, а если что, через месяц – снова в Дом Невест. Только красный фонарик полагается только в первый раз.
     И не стану я его хранить.
    
     Мама проводила меня до площади перед Домом.
     Было темно уже, на улицах пусто – улица у самой городской стены, здесь жилых домов нет. Поблизости вход на подземные ярусы. Между стен с дверьми, но без окон прошла группа усталых людей – смена инженеров сменилась с дежурства. И снова тихо.
     Потом меня пустили внутрь, в просторный и полутёмный холл, а мама осталась снаружи.
     В огромном полутёмном холле я оказалась не одна. Там была ещё одна девочка, в таком же красном платье, как у меня. Присмотревшись, я узнала её – видела раньше среди старшеклассниц. В её руке качался розовый фонарик. Розовый огонёк в тёмном пустом пространстве.
     - Ты чего свой не включаешь? Новый?
     Как будто красный фонарик бывает не новым.
     - Красивый, - оценила она, когда внутри вспыхнула лампочка. – А ты что? Боишься?
     - А как у тебя было в первый раз? – спросила я с досадой. Неужели так заметно, что я боюсь?
     - Как у всех, - она пожала плечами. – Не знаешь разве? А, тебе интересно, какой он?
     Она счастливо заулыбалась.
     - Может быть, сегодня снова придёт, - зашептала она. – А ещё он приходит с торговцами, которые привозят мясо и мех, и когда-нибудь…
     - Василиса Торопова?
     Голос оттолкнулся от каменной плитки у нас под ногами раскатился под сводами. Я вздрогнула даже.
     - Следуйте за мной.
    
     Небольшая, но очень уютная комната. Как в романе. В камине пылает настоящий живой огонь! Понятно, не дерево, но что-то горит. На столе красуются две витые свечи. И закуски, я их сама выбирала. Просто потыкала в список пальцем, а когда поднялась сюда, на столе стояли румяные пирожки с рыбой, и фрукты, и салат из деликатесных грибов. Всё за счёт Города – если не считать платья и фонарика невесты.
     И помпезная постель, конечно. Маленькое решётчатое окно задёрнуто занавеской с пошлыми рюшками; там, в оконной нише, горит мой фонарик. Окошко на удобной высоте. За ним Степь, можно стоять и смотреть, не идёт ли суженый. Поэтому я не смотрю на прекрасный и всё ещё светлый горизонт, а валяюсь на кровати. В замечательном красном платье, по складкам которого гуляют отблески огня.
     Полная тишина – с той секунды, когда за мной с лязгом закрылась дверь. И вдруг где-то внизу стукает другая. Я поспешно встаю.
     Откуда-то тянет сильным сквозняком, и свечи гаснут. Меркнет огонь в очаге. И почему-то гаснет мой фонарик: исчезает красное пятно на занавеске.
     Слабенький свет камина освещает высокую поджарую фигуру, играет на лысине… О господи. Кто там говорил о молодых и красивых?
     - Я тебе не нравлюсь? – спрашивает гость.
     - Если тебя пропустил блок медицинского контроля, ты годишься и мне, - сказала я сухо.
     - И не узнаёшь?
     Этот лысый мосластый свихнулся, должно быть. Откуда бы мне его знать?
     - А так?
     Точно, свихнулся… Я смотрела, как он берёт с кровати накидку для подушки и накидывает её на плечи – пелеринкой. А вторую повязывает, как платок.
     - Думаешь, как я вошёл? Я программировал охранные системы, и списки допуска тоже. Ну? Так и не узнаёшь?
     - Вы немного похожи на мою бабушку, - ответила я неуверенно. – Но…
     - Ну слава богу, узнала!
     Разве бабушка не умерла?
     - Но тогда это инцест, - сказала я быстро. – Зачем вы пришли?
     - Я пришёл не за этим. У меня, знаешь, душа за тебя болит.
     - Бабушка… но вы ведь бабушка, а не дед?
     - Бабушка – та, кто родила твою мать, -изрекает этот несимпатичный мужик.
     Мне уже всё равно. «Бабушка» так «бабушка», «он» так «он». Просто зашла поздороваться… Голова у меня идёт кругом.
     Бабуля между тем садится к столу и накладывает себе полную тарелку салата. И начинает уплетать с завидным аппетитом. И ещё заявляет:
     - Хорошие у вас подземные грибы. Я иногда по прежней еде скучаю.
     - У тебя вообще аппетит неплохой, - отмечаю я, и гость (гостья?) самодовольно соглашается:
     - У меня многое очень неплохо. Быть мужчиной, это… это надо попробовать! И лучше не в сорок лет, как я. Не то чтобы в молодости рассветы ярче и дым костра не такой вонючий. Но кровь иначе по жилам бежит, и верхом ездить труднее учиться…
     Он вгрызается в пирог и рявкает набитым ртом:
     - И груди проклятые никак не усыхают.
     Его глаза совершенно нагло шарят по бугоркам на моём платье – надо сказать, оно сильно преувеличивает мои прелести. Окончательно обалдевшая, я молчу. Наконец говорю:
     - Нам, видишь ли, не рассказывают, как стать мужчиной.
     И думаю, что сказала бы моя классная дама, обратись я к ней с таким вопросом.
     - Любовь, - томно вздыхает бабуля и ехидно улыбается. В этот момент я узнаю в ней бабушку – ту, которую видела малышкой. – Только любовь… Нужен гормональный всплеск, видишь ли.
     - Влюбиться? И в кого же? - кажется, я краснею.
     - Хм, - говорит бабуля. – Ну если тут не в кого, тогда можно за Стеной.
     - За Стеной? Уже став мужчиной, да? Женщинам там не место. Но там-то в кого?
     - Ну, мужчина и женщина – не единственная возможность…
     Меня покоробило. До тошноты. Настоящей тошноты, без аллегорий.
     - Бабуля, ты странная.
     - Не переживай так, - бабуля взяла что-то с каминной полки, повозилась, выдохнула облако дыма. Не знала, что полагаются даже принадлежности для курения.
     - Я сейчас уйду. Если ты так хочешь. Придёт нормальный штатный мужик… или ты думала, что к девочкам пускают настоящих дикий мужчин из-за стены? – бабушка хихикнула. – Придёт штатный мужик, изнасилует тебя нормальным порядком, раскрывая твоё женское естество, и, если получится, ты забеременеешь сразу. А если и не сразу, ничего, медики помогут. И через девять месяцев ты сможешь думать только про ребёнка, то есть станешь нормальной бабой во всех отношениях. И только годам к сорока, как я, почувствуешь себя снова свободной… Сорок лет ещё не старость. Некоторые считают, что природа так и задумывала: в молодости родить, а потом быть производителем. А сами мечтают о внуках. Ведь медики позаботились, чтобы их ребёнок остался девочкой.
     Он улыбается и добавляет:
     - А ведь ты, я знаю, часто смотришь в степь с крыши?
     И всё, что я собиралось возразить, вдруг вылетает у меня из головы.
     Бабуля запихивает в рот последний персик, выплёвывает косточку и смачно рыгает. Потом благовоспитанно вытирает рот салфеткой и встаёт.
     - Да, зачем я пришла-то. Спросить, читала ли ты бабкины дневники? Почитай, это интересно. И зови меня на помощь, если надумаешь.

    - Да как же я позову?
     Он уже уходил. Снова зазвучало «тук-тук-тук» по лестнице, вгоняющее почему-то в дрожь. Хлопнула дверь внизу.
     Огонь разгорелся снова и живописно подсветил натюрморт из грязных тарелок.
    
     - Не страшно, - сказала мама. – Просто фонарик потух, а ты не заметила. Заснула, что ли? Ну у тебя и нервы. Я вот до утра не заснула. В другой раз не ешь так много, от сытости бывает сонливость.
     - Я ничего не ела, - возразила я раздражённо. И отодвинула чашку. Мы разговаривали за завтраком, и нелюбимые гренки с соевым сыром напомнили мне о ночных деликатесах. Которые я даже не попробовала, между прочим.
     - А кто ел? – строго спросила мама. - Тарелки пустые остались.
     - Гость.
     Мама посмотрела на меня долго.
     - Васька, - сказала она внушительно. – Ты заснула и видела что-то во сне. Не могли и входные датчики, и приборы медконтроля ничего не зафиксировать. Ты всю ночь проспала. Это бывает, не переживай.
     Она сказала это так, что мне понятно: бывает это только с дурами и неудачницами. С такими, как моя мать – никогда. Ведь могла уже сегодня стать настоящим, взрослым человеком, а я!
     - Мама, - заявила я раздражённо. – Ко мне бабушка приходила. Почему ты мне не говорила, что она не умерла, что стала мужчиной к сорока годам? Что тут такого постыдного? Мужчиной тоже кто-то должен быть!
     Мне очень не понравился мамин взгляд. Но ответила она спокойно.
     - Васька, ты знаешь. Я тоже когда-то хотела быть мальчишкой. Многие хотят, хоть и не говорят вслух. Но это только до поры до времени. Мужчина ведь не может родить. А ребёнок… да как же без ребёнка? Дети, это целый мир. Ты просто пока сама малышка, но ты поймёшь.
     Я не стала спорить про детей. Я чётко, почти по слогам, повторила:
     - Ко мне приходила бабушка. Она теперь мужчина, но всё равно бабушка, раз родила тебя. Она раньше занималась охранными системами, и списки допуска по её части. Поэтому она и прошла так, без следа. Извини, я в школу опаздываю.
     - Не пойдёшь ты в школу, - сказала мама.
     - Ещё как пойду!
     - Хорошо, пойдёшь, если хочешь. Но сначала пойдём со мной.
    
     Мы спустились на самые нижние ярусы. Я больше не спорила с мамой. Хотя сразу догадалась, куда она меня ведёт: на кладбище, конечно. К фамильному склепу.
     Освещение тут было хорошее.
     Ну вот, - сказала мама. – Смотри, раз не веришь. Тебе приснилось, и больше ничего!
     Смотреть было неприятно. Последний гроб в ряду, справа оставлено пустое пока место – для мамы, для меня, для моего ребёнка, или детей, если повезёт и разрешат двух. Для внуков и правнуков. Влево уходит жутко длинный ряд гробов прозрачными крышками.
     Бабушка. Похожа на портрет. И на того, кто приходил ночью, тоже. Очень похожа. Хотя лысина скрыта чепцом, тело тоже укрыто.
     И её левое веко…
     Тщательно вентилируемый воздух подземелья стал душным и густым. Не вдохнуть.
    
     Надо мной переговаривались голоса. Мамин и чей-то ещё.
     - Что вы, какой ей сейчас дом невест… Да вы не переживайте так. Какая паранойя, что вы? Гормональный сбой и избыток фантазии, это случается. Понаблюдаем девочку, а через месяц посмотрим. Нет, в стационаре, конечно. Ведь вы сами говорите, в вашей семье уже бывали отклонения. Вы не рассказывали девочке? Может быть, зря…
     Что? Месяц в больнице?
     - На крайний случай… Это не принято, но вы знаете: в Городе есть несколько мужчин. На дальних работах. Если консилиум решит, что вашей дочери показано…
     Ого! Ну ничего, агрессивно думаю я. Если дойдёт до дела, поглядим ещё, кто кого…
     Спохватываюсь и ужасаюсь. Я его – это как? Меня в самом деле надо лечить. И лечить будут долго и настойчиво.
     - Васька, не спишь? Васька, всё хорошо.
     Хорошо, ага. Почему я не послушалась бабушку и не удрала за стену?
     Ах да. Не было бабушки из-за стены, мне всё приснилось. Я заснула и допустила, чтобы фонарик потух. Позорище.
     Хоть бы в школе не узнали. Но ведь узнают!
     Будто в ответ на мою мысль, в уютную и светлую (как и положено) палату врываются новые голоса. Это мои одноклассницы пришли меня навестить. Они здоровые и гибкие, грациозные такие – не зря нас так мучают гимнастикой и танцами. И почти все красивые. Впереди идёт вредная Тамара в шортах – ух у неё и ноги…
     Улыбаясь, в дверь входит Маргарита, и на вредную Тамару я больше не смотрю.
     Девочки тактичны, как одна. Подчёркнуто беспечно болтают о пустяках, и не слова о моей болезни.
     Я старательно улыбаюсь, тоже болтаю и жду, когда они уйдут. И они наконец уходят. Но остаётся Рита.
     - Знаешь, мне скоро в дом невест, - шепчет она и краснеет. – Доктор сказал! Нет, не сейчас, через месяц или два.
     Она счастлива – видно невооружённым глазом. Почему девочки с колыбели мечтают стать невестами?
     И почему я так злюсь?
     - Ты за меня не рада? – удивляется Рита.
     И тогда – из коридора слышатся шаги. Странные шаги, будто деревянные: туп… туп… туп… И будто свечи гаснут, только отблески пламени…
     Какие, чёрт возьми, свечи? Солнце обрисовывает знакомую долговязую фигуру.
     В светлой уютной палате, среди ясного дня всё становится диким и странным, как во сне.
     - Привет, внучка, - слышу я. – Решила подлечить нервишки? (Я вспыхиваю и молчу). – Или ты не сердишься, что ночью я отогнал мужиков от твоих дверей? Они-то точно недовольны, получили должностное предупреждение, - она хохочет и усаживается на диванчик для посетителей. Рядом с Ритой.

    - Ты так и не почитала это? – говорит она с укоризной. И протягивает мне тетрадку, очень знакомую. Ту, что хранится в шкатулке под замком и которую мне разрешили посмотреть в день моего рождения.
     - Привет, бабуля. Я сержусь на то, что ты мне врала о себе, - говорю я с досадой.
     - Я никогда не вру, - говорит бабушка с достоинством. Сегодня она выглядит моложе, чем ночью. И ещё меньше похожа на женщину.
     - Это твоя бабушка? – ошеломлённо спрашивает Рита и деликатно отодвигается в угол диванчика.
     - Я предок Василисы, - бабуля самодовольно подмигивает Рите. – А ты её подружка? Ты очень хорошенькая, знаешь ли! У Васи отличный вкус.
     - Да, мы подруги, - строго говорит Рита, и вдруг бабушка… нет, дедушка! - зверски хватает мою тоненькую, милую Риту начинает её бесцеремонно целовать. Рита отбивается, как новорожденный котёнок. И мычит: «Не надо, пожалуйста!»
     Соседка по палате наблюдает за нами с ужасом.
     - Она же сказала «не надо!» - свирепею я.
     Бабушка усмехается и встаёт.
     А я – со мной действительно непорядок – кидаюсь на бабушку, головой в живот… И оказываюсь на диванчике для посетителей. Голова немного гудит от удара о стену. И болит.
     Рита поднимает меня, встревоженно заглядывает в лицо.
     - Васька, ты что?
     - Плохо, - говорит бабушка. – Плохо и по-детски. Но ты научишься.
     И шагает к двери:
     - Ты решай поскорей. Я тебе помогу, и дверь открытой оставлю.
     Но никак не помогает. Просто уходит.
    
     До вечера я думаю о Рите. Не так, как раньше, и сначала мне не по себе, а потом я мысленно машу рукой – и даю себе волю. Какая теперь разница.
     И ещё я думаю о Степи. О бабушке нет – вернее, вспоминаю о ней, когда думаю о Степи.
     Ночью мне плохо. Ломит тело, и холодно. Соседка по палате спит, сбросив одеяло, пижамная маечка сбилась, но ей почему-то не холодно. У неё красивая грудь и изумительная попка, обтянутая легкомысленными штанишками с кружевцами. Я стараюсь не смотреть в её сторону. И беру в руки бабушкин дневник. Чтобы отвлечься.

    В знакомую тетрадку с синей обложкой вложена пачка несколько листков, исписанных тем же почерком. Их как будто кто-то аккуратно вынул из тетради. А теперь положил обратно. Довольно толстая пачка.
    «Вчера виделась с Александрой, - читаю я. – Если бы не моя болезнь, её ко мне не пустили бы. Только она настаивает теперь, что она Александр. Какая всё-таки нехорошая мода – давать девочкам имена, схожие с мужскими. Светка назвала мою внучку Васей. Почему я не порола Светку, пока было можно? Вася иногда так напоминает мне Александру, что оторопь берёт. Никогда не забуду, как она сказала: «Разве слово не нужно держать?»
    Я помню тот разговор, хотя этих своих слов не помню. Мне становится не по себе, но я читаю дальше.
    «Александра вернулась к старому бизнесу. Говорила о деле, о конкурентах: у них подрос сын. Старые счёты, новые дела, для неё это почему-то важно. Она не справляется одна. Я понимаю, что была не права много лет. Внучки внучками, но я обещала Александре. А обещания в самом деле нужно исполнять. Я сказала Свете, что ухожу. Как только немного оправлюсь от болезни»
    И почему я раньше не видела этих листов? Они что же, не для детских глаз? Я читаю – и вдруг текст обрывается.
    Бабушка не смогла помочь Александре. Не сумела выздороветь. Не сдержала обещания.
    Слишком много непонятного в этих строчках. Но за ними как будто просвечивает что-то очень настоящее и большое.
    Степь. Мир. Большой мир, в котором люди живут – по тем же, в общем-то, правилам, что и мы…
    Я забываю про хорошенькую соседку. Про Риту. Про то, как мне плохо. Заходит медсестра колет мне жаропонижающее, и ругает за то, что не позвала её. Я ничего не говорю о том, как жжёт у меня внизу живота. Медсестра хмурится и хочет осмотреть меня, и мне стыдно и больно. И тут она удивляется:
    - А кто выключил блок контроля?
    Она возится с медблоком, а потом уходит, велев мне лежать спокойно. Я не могу лежать спокойно. Я вообще не могу оставаться тут. Я ломлюсь в запертую дверь палаты, не боясь разбудить соседку, и дверь вдруг открывается.
    Я не знаю, куда я иду. Скорее всего, домой. Но далеко уйти не успеваю, встречаю бабулю.
    - Ну что ты ко мне привязалась, - говорю я с досадой. – Таскаешься и таскаешься!
     Она подмигивает, как тогда, в гробу. Даже страшно. Но бывают вещи пострашнее призраков.
     - Ты лгала мне, - говорю я.

    - Разве?
    - Ты не моя бабушка!
    - Я твоя бабушка. Только двоюродная. Разве тебе не говорили, что мы близнецы? Можешь называть дедушкой, какая разница. Пойдём, пока тебя не хватились.
    И тут я у упираюсь, как сломанный пылесос.
    Я думаю: плохо, конечно, что бабушка не сделала того, что собиралась. И я тогда в детском порыве обещала ей…Но этому лысому, костлявому, наглому деду я точно ничего не обещала! Как он смеет? Ведь это он виноват, что моё тело вытворяет странные вещи. Этим меня пугали с детства, и сейчас мне очень страшно, если уж говорить честно. Что теперь со мной сделают?
    И всё равно, лучше вернутся, чем кто-то вот так будет решать за меня!
    И ещё одна успокоительная мысль, за которую я цепляюсь: что-нибудь да сделают. Наверняка такие случаи предусмотрены. Надо поскорее вернуться…
    И тогда уже никогда не будет Степи.
    Я смотрю на бабушку с ненавистью. Но она, слава богу, не говорит ничего о том, что мне всё равно некуда деваться. И про Степь ничего не говорит тоже. Она говорит:
    - Мне до сих пор нужен компаньон… друг. Позарез. Настоящее дело ведут семьёй.
    - Почему же ты не завёл там семью?
    Я объясню, - обещает бабушка. – Всё расскажу, обо всём.
     
    Видимо, мои изменения уже необратимы, потому что я иду с ним.
     Плохо помню, где и сколько мы идём. Жар заливает мозг. Помню кладбище и множество коридоров – настоящие лабиринты.
     Свежий воздух заставляет меня очнуться. Степь, великолепная Степь ложится передо мной, и я наконец могу разглядеть её как следует. Горизонт розовеет.
     И очень холодно в больничной пижаме. Хорошо хоть пижамные штаны не коротенькие.

    И ещё – на меня опять накатывает сомнение. Куда, зачем ведёт меня этот странный незнакомый человек, что у него за планы в отношении меня? Впрочем, возвращаться поздно. И если дойдёт до дела ещё посмотрим – кто кого…
    Вот только жалко маму. Надо будет обязательно вернуться – бабуля же приходит в город? Но я, кажется, не сумею родить маме внучку. Хорошо ещё, что у меня есть сестра.
    Будто почувствовав мои сомнения, бабушка оглядывается на меня. И накидывает мне на плечи свою куртку.
    - Ещё с полчаса. Дойдёшь?
    Я дойду.
    - Погляди туда, - говорит бабуля. – Видишь фонарики?
     Я впервые вижу Стену с этой стороны. Сложная кладка: из Стены будто выступают фасады домов, как в городе. В домах ниши. Над каждой нишей – огонёк в маленьком окне. Через месяц или два за таким окном будет гореть фонарик Ритки.
     - Рита твоя настоящая девчонка, - с удовольствием кивает бабуля. – Я ведь почти проверил.
     Мне снова хочется её ударить. Бабуля хихикает.
     - Не сейчас, мальчик, не сейчас. Идём, нас ждут.

    А интересно, смогу я вернуться уже через месяц – сюда, где горят фонарики?
    Мы идём долго. Солнце давно поднялось. В его свете бабуля совсем не похожа на женщину. Это пожилой усталый человек, каждую морщину видно отчётливо. Наконец я различаю дорогу и караван машин на ней. Почти таких, как как на картинках на уроках истории. Было бы смешно, если бы я меньше устала. Слабость заливает тело, и ноги дрожат.
    - До дома ехать долго, - говорит дед. – Но в машине ты отдохнёшь.
    И то огромное, что уже поселилось во мне, становится вдруг моим.
    Утро. Дорога. Дом.
    Степь и то, что за горизонтом.
    И пусть будет, что будет.

  Время приёма: 13:03 22.10.2017