22:37 05.08.2018
Поздравляем победителей 46-ого конкурса:

1 Мудрун ai010 Миллиард лет одиночества
2 Мудрун ai002 Счастливчик Харон
3 Изольда Марковна ai028 Лестничный



20:11 24.06.2018
Отпечатан и готов к рассылке тираж 37-ого выпуска.
Отправка будет происходить по мере поступления заказов.
Заказы отправляйте Татьяне Левченко (ака Птица Сирин).
Поздравляем писателей и читателей с этим событием.


   
 
 
    запомнить
     
Регистрация Конкурс № 47 (осень 18) Фінал

Автор: ZinZelya Количество символов: 20318
27. День космического десантника. Камерный мир. Финал
рассказ открыт для комментариев

q039 Дело принципа


    

    Мишель парень отчаянный и совершенно без принципов. Именно он предложил украсть у местного фермера лиллу. Так прямо и заявил:
    — А давайте лиллу украдем?
    Мы с ребятами переглянулись, но ничего не сказали. Просто покрутили пальцами у виска: мол, больной, что ли? Кто же тащит зверя на планете, где с сельским хозяйством — полный швах? Тут каждая животина сосчитана и помечена семью клеймами.
    Но Мишель не унимался. Завел долгий разговор с метафорами и образами: про сочное мясо, жаренное на вертеле, про золотистую корочку и много, много жирного сладкого сока. И продемонстрировал, как он этот сок будет с пальцев облизывать. Надо сказать, очень душевно получилось. Я такой пронзительной актерской игры даже в кино не видел. Желудки солдат, набитые недоваренной перловкой, на эту пантомиму отреагировали бурными овациями.
    А этот гад еще и добавил ненароком:
    — Между прочим, гаманы считают, что жизнь нельзя прожить неправильно. Я полистал на досуге «Хаяты»: их местный бог ничего не запрещает. Любая ошибка это ступень к самосовершенствованию. А значит, потерять одного лиллу вовсе не трагедия.
    Как же мы оживились! Сантьяго предложил сделать вылазку ночью: дескать, в леденящий мороз никто и носу не высунет. А мы подойдем к амбарчику, дырку в стене лазером прорежем и… Лешка флегматично заметил, что от лазера будет свет и дикий шум, а вот если сделать подкоп, то может повезти. Джон среди нас самый законопослушный, поэтому с суровой американской миной сразу предложил поджог. Скотину из амбара выпустим — мол, спасали имущество от огня, а под шумок одну штуку сопрем. И фермер страховку отхватит, и мы можем благодарность схлопотать. А что, толковый план!
    Но Мишель нас всех удивил.
    — Пойдем вечером на бреющем полете, — надменно сказал он. — Возьмем списанный флаер, какие и у гражданских бывают, номер грязью замажем. А потом в горы и там сожжем. Будто бы пилот, не справившись с управлением, взорвался!
    Мы от такой наглости только рты пораскрывали. Красиво, эффектно, фиг докопаешься! Пока наши и гаманские дипломаты заняты изумрудами, маленький хитроумный планчик по добыче пропитания проскользнет, как смазанный жиром.
    На том и порешили.
    
    ***
    Днем нас гоняли на изумрудную шахту. Скукота редкая, холодно, сыро, да еще и навозом воняет. Будь я гаманом, сразу с любыми предложениями согласился. Тем более что наши предлагали аборигенам для переселения отличную планету: климат шикарный, солнце круглый год, фрукты сами с деревьев падают — только успевай уворачивайся. Ну понятно, изумруды на Пали Нибдна не растут. Но если говорить по совести: что толку в этих зеленых булыжниках, если жрать нечего? На дамские украшения они годятся, в современных лазерах, опять же, вещь незаменимая, короче, торговать таким товаром можно и даже выгодно. Я бы от такого сувенира тоже не отказался. В общем, спрос есть. Но ведь экономическая машина — в масштабах космоса техника слишком медлительная. Добыть партию, огранить, по накладной отпустить… И сиди, полгода дожидайся, пока чужая бухгалтерия свой заказ полностью оплатит. А кушать-то уже сейчас хочется!
    — Ты посмотри, — подтолкнул меня плечом Сантьяго. — Они тут совсем от своей дикости ошалели! Зверье прямо под носом гадит, а им хоть бы хны.
    И ведь правда! Стадо лиллу забрело к шахте именно тогда, когда наши дипломаты в шелковых костюмчиках вышли из подсобных помещений. Штатские стоят, раскрасневшиеся от впечатлений, ручки радостно потирают. Белоснежными платочками лица обмакнули, из предложений я только предлоги понимаю — умно говорят, заразы! А тут пахучие зверюшки решили прогуляться, в контрольную скважину утробу свою опорожнить. За каждым зверем по двое пастухов следить прибежали, гладят им серые хоботы, умиляются. Лиллу — они ведь на земных слонов похожи, только в холке не больше пони. Но запах от них убийственный. В походном госпитале, где сплошная кровища и нагноенные раны — и то дух послабее.
    — Прошу меня извинить, а вот эти, хм… фитофаги, не могут повредить зоне грейзенизации ультраосновных пород, иначе говоря, флогопитовым слюдитам? — произнес самый румяный из дипломатов.— Не следует ли их препроводить подальше от пегматитовой жилы?
    Лешка только присвистнул от восторга: во, мол, дает! Остальные пацаны тоже подтянулись и заинтересованно переводили взгляды с наших на гаманов.
    Переводчик булькнул что-то неразборчивое, затем радостно осклабился, из чего мы поняли, что лиллу можно делать все.
    — Дикари и есть, — мрачно заметил Джон. — Вообще не понимаю, почему мы с ними переговоры ведем. Забросить пару батальонов с плазмоганами и планета чистая.
    Я не удержался, съязвил:
    — Эх, парень! Мы твою фамилию переводили как странник, а надо, оказывается, прогульщик! Тебя чему в армейской школе учили?
    — Тактике и стратегии, — набычился Джон. Он когда обижается, забавно выпячивает губу — не дать, ни взять, обезьяна бритая.
    — Анатомию и химию преподавали?
    — В рамках общеобразовательной программы. Сложного ничего не рассказывали.
    — Ну и скажи мне, простой парень Джон Уокер, из чего состоит человек?
    — Из костей и мяса.
    — Углерод, дубина! Наш самый главный элемент в белковой цепочке — карбонеум. А у этих гаманов больше силициума, иначе кремния.
    — Ну и что?
    — А то! Наше оружие под эти тела не заточено, они ведь почти гранитные. Все остальное почти как у нас: пищу жрут похожую, двуполые, менталитет как у земных йогов — значит, понять можно.
    — И убить тоже, — упрямо заметил Джон. — Понимаю, значит, знаю слабые места.
    Ну вот как такому объяснить, а? Что не готовились наши ученые убивать горные породы. Мы как-то на себе подобных пистолеты затачивали, о других видах жизни мало задумывались. Все-таки наша школа лучше. Американцы, конечно, кое в чем наших как детей делают, но только не в понимании мироустройства. Майор Жолобов любил на занятиях повторять: «Вселенную не объегоришь. Ты ей один финт, она тебе сто, и только успевай поворачиваться». Разве не прав? А как он самогон учил закусывать, это же песня! Надо, мол, перчиком квашеным, чтобы кисленько и остренько, тогда и грев хороший, и сивушные масла забьешь.
    — Холодно, — пробормотал Сантьяго. — Обедать пора.
    Точно, самое время пожрать. Даже дипломаты на птичьем своем жаргоне зачирикали, хихикают, что-то про диетический стол номер тринадцать говорят. Мы с ребятами мрачно дали косяка на них и замолчали. Вот оно, социальное неравенство: солдатам блюдо под названием «что дадут», в основном, консерва в общем котле разогретая. А эти, значит, на диете — выбирают, что вкусно и для здоровья полезно. Неужели такое счастье только за шелковый костюм и за умные слова положено?
    Повар в этот день особенно отличился. Голубцы водой заправил, тушенки туда, сушеной картохи накидал — вроде как щи. Да забыл ворево мешать, а может, поленился черпаком часто лазить, поэтому еда основательно пригорела. Джон и Сантьяго ели коричневую тюрю в час по чайной ложке и с такими минами, словно у них всю родню убили. Мы с Лешкой к разным кулинарным выкрутасам привычные, просто носы зажали и хлебали на скорость из мисок, пока не остыло. Без удовольствия от процесса, но и отвращения испытать не успеваешь. Лучше бы вообще залпом, как лекарство.
    А Мишель от обеда отказался. Не хочу, говорит, аппетит себе портить. И снова завел свою песню: мясо лиллу, жареная корочка, сок — эх, жалко, что соуса нету. Сантьяго первым не выдержал, пошел вдоль стеночки сарайчик исследовать, лишь бы не слушать. Джон, напротив, подошел к вопросу по-деловому. Рассказал, что уже исследовал аэродром — ни одного старого флаера не нашел. Новых чертова пропасть, чистенькие, блестящие, такие даже пальцами лапать жалко, не то что взрывать. Разумеется, все машины подотчетные: с номерами, с техниками, с замками на рулях высоты. Оно и понятно: базу полгода как развернули, для обрастания хламом срок короткий. Если только самим флаер собирать из запчастей, но с этим можно и месяц и два провозиться. Ни руки, ни мозги у нас под такую работу не заточены. Бойцы, едрит его в коромыло!
     Тут я вспомнил, что в полумиле видел свалку возле шикарного дома. Главное, тогда еще подумал — как тут кучеряво мусорщики живут! Не дом, дворец! А вокруг железный хлам, на котором еще мой дедушка картоху на базар возил. В основном, разобранный, конечно. Но наверняка есть что-то и на ходу. Проверять мы Лешку отправили — он парень дотошный, даже можно сказать, занудный, к выбору машины подойдет основательно. Заодно и сторожу-мусорщику баки забьет, если какое возмущение возникнет.
    Через десять минут после того Сантьяго прибежал. Глаза горят, подбородок и грудь вперед, руками воздух направо-налево рубит, конкистадоров сын.
    — Дикари, — орет. — Сердце кровью умывается! Знаете, что в этом сарайчике? Склад изумрудов!
    Мы подорвались, как от снаряда. Оббежали хлипкий домик, нашли окошко побольше — действительно, внутри камней, как хлебных зерен в амбаре. Чистые и с породой вперемешку, лежат на полках, зелененькими искрами поблескивают. Сантьяго еще презрительно ткнул в раму:
    — А окошко-то на двух гвоздях держится. Ножом ковырнуть, и ссыпай в карман, сколько душа пожелает.
    Мы замолчали, стоим, информацию перевариваем.
    — Дурак ты! — вдруг рассудительно заметил Джон. — Поймают — одним трибуналом не отделаешься. Устроят показательный процесс, казнь, видеотрансляция на все обитаемые миры. Свои же казнят, гаманов звать не станут. Тут, знаешь, дело принципа!
    Я руки за спину заложил от соблазна, и кивнул:
    — А еще родителям жизнь усложнишь. Мало того, что пришлют тебя нарезанным, как на салат, так еще и пальцами в них тыкать станут — мол, вора, воспитали.
    Даже Мишель согласился, блондинистыми вихрами мотнул и сказал:
    — Пошли отсюда, ребята. Не дай бог еще что случится. Потом скажут, что мы тут рядом околачивались — не отмоемся. Вон, глядите, как технари на нас косятся!
    
    ***
    Лешка с флаером вернулся только к ночи. Мы сидели у костра, грели озябшие ладони, когда он на своей чих-пыхе на аэродром сел. Машина — смех один, на два года старше Вселенной, крылья в разные стороны погнуты, словно мамонты из нее карусель делали. У Лешки тоже вид потрепанный: под левым глазом расцветает синяк, на щеке длинные царапины.
    — Странный какой-то там сторож, — почесывая раскрасневшееся лицо, сказал он. — Четыре часа за мной гонялся, я думал, до полюса лететь придется, а то не отвяжусь.
    — Физиономию он тебе подправил? — спросил Джон.
    — Да не, это я сам об приборную панель приложился, когда стартовал.
    — Ладно, потом зеленкой замажешь, — отмахнулся Мишель. — Не пора ли нам на дело, господа заговорщики? Слона жарить долго, а еще хотелось бы отоспаться всласть. После хорошего-то ужина.
    Знал бы, что все так гладко пройдет — каждый день бы лиллу таскал. Лешка вел флаер ровно, над фермой дал круг пониже, аккурат в тот момент, когда стадо лиллу спать повели. Мы с Сантьяго на эластичных тросах выскочили, ухватили одного зверя и назад, пастухи даже моргнуть не успели. В люк добычу втягивали практически полной командой: слонику вздумалось брыкаться, хоботом упирается, ушами нас по плечам хлещет — прогневался, значит. А может, догадался, что судьба его сделала неприятный финт. Животные, говорят, чуют свою смерть.
    Мясо у него, признаться честно, невкусное оказалось. Жесткое, жирное, с какими-то твердыми прожилками, костей целый мешок. Пахло почему-то цветами. Не то сиренью, не то фиалками. Я никак не мог избавиться от ощущения, что бабулино мыло жую. Был у меня в детстве такой опыт, по младости, по глупости. И если судить по физиономиям ребят, не только у меня одного.
    — Зато от пуза наелись, — сказал Мишель, сыто икая. — Жаль, не дожарили немного.
    — Нормально закидались, ага, — подтвердил Лешка. — Горячее сырым не бывает. И вообще, такого лучше тушить.
    — Учтем на будущее.
    Джон достал туалетную бумагу, обтер испачканные углем пальцы, и как бы между делом спросил:
    — Как думаете, флаер догорел?
    Мы с ребятами лениво переглянулись и рассмеялись.
    — Разумеется, — наконец сказал Сантьяго. — Я его из канистры керосином облил, Виктор вон лично спичку поднес. А если и нет, все равно опознать этот брандер никто не сможет: бортовых знаков никаких, кроме ржавчины.
    Заснуть почему-то сразу не удалось. Мишель, любитель иноземной литературы, принялся цитировать «Хаяты»:
    — Жизнь, как драгоценный камень, играет на свету. Разве угадаешь, с какой стороны упадет луч, который переменит твою судьбу и раскрасит ее новыми красками?
    — Если не заткнешься, я тебе точно что-нибудь раскрашу, — буркнул, ворочаясь на жестком матраце Лешка. — Без всякого света.
    — Голодным поэзия не нужна, — вздохнул Мишель. — А сытым — тем более. Вот уйду от вас на какую-нибудь пустынную планету, стану крестьянином. Свежий воздух и тяжелый труд, что еще нужно для творческого человека?
    — Тяжелый труд облагораживает душу, — согласился я. — Сон хороший, опять же, грубую пищу переваривать легче. Простые бытовые радости. Кто бы из нас отказался?
    С тем и затихли.
    
    ***
    Утро звенело тревогой. Казалось, местное светило опрокинулось на землю, и взорвалось сигнальными огнями — вспышки, вспышки, вой сирены, дымные запахи, топот ног. Нас, сонно хлопающих глазами, согнали в здание под названием «Родильный дом». Одуревшие от звуков, мы с удивлением пялились на здоровенные металлические канистры до потолка. Кроме этих емкостей да плакатиков на стенах в здании ничего не было, даже присесть не на что. Так и стояли в ожидании приказов, часа два, наверное, а может и больше — я не времени не считал.
    — Сарай грабанули, — мрачно сказал Сантьяго, и махнул рукой в неопределенном направлении.
    — Откуда знаешь?
    — Своей головой подумайте: из-за чего тут может быть переполох? Массовая резня в торговом центре? Террористический акт в метро?
    Джон покачал головой.
    — Скорее, в шахте что-нибудь произошло. Вот где раздолье для диверсий: как минимум пять подходов, все неохраняемые.
    Я, скривившись, заметил:
    — А кому это нужно? Наши сюда полюбовно договариваться приехали, им шумиха невыгодна. Думаешь, среди дипломатов есть террорист?
    — Скорее, аборигены порезвились, — нахумурился Джон. — Которым невыгодно сотрудничество. Фанатики, например. Или изумрудная мафия.
    Сантьяго фыркнул так, что на него начали коситься.
    — Американец! Вечно вам мафиози мерещатся.
    — У нашего испанца есть другие версии?
    — Сказал уже! Головы только людям морочишь. Говорю тебе, изумрудный склад подломили.
    В конце зала народ заволновался, зашумел. Затем вытянулся во фрунт — только каблуки щелкнули. Ну и мы повторили движение.
    Майоров и полковников возглавлял дипломат. Летящей походкой он обогнул наши ряды, зачем-то принюхался, и сказал, мерно цедя слова:
    — Ночью украли антикварный флаер. Затем у фермера увели одного лиллу. Есть мнение, что эти события связаны между собой.
    Едрит твою в коромысло! Разумеется, связаны — я даже знаю, кто вязанием занимался.
    — Если до заката не найдем животное, наша миссия летит к черту. Гаманы обещали покарать всех и каждого, и поверьте, у них достаточно способов сделать это быстрым, но весьма болезненным способом.
    Мы едва челюстями об пол не загрохотали. Эти аборигены вообще обалдели, за какую-то паршивую скотину всех людей вырезать?
    — Второй вариант, — продолжил бросаться словами дипломат. — Ищем воров и передаем в руки гаманов.
    — Разрешите обратиться? — встрял Мишель. Дипломат едко прищурился, но кивнул: валяй, мол.
    — А откуда известно, что это людских рук дело? Может, это местная изумрудная мафия стрелки перевела?
    — На приборной панели флаера нашли человеческую кровь, — сказал дипломат, и лицо аж перекосилось от злости. — К сожалению, ее слишком мало для точного анализа. Да и специалистов по генокоду мы не брали, только поэтому и не тыкаю в преступника пальцем. На этом урок политинформации будем считать законченным. Полковник, займитесь!
    Начальство принялось опрашивать первую группу. Лешка на всякий случай повернулся исцарапанной щекой к стене.
    — Что делать будем? — шепнул Сантьяго.
    — Я из-за паршивой скотины душу отдавать не намерен, — мгновенно отозвался Джон.
    — Тогда нас всех шлепнут. И мало того, что шлепнут, планета Земля будет опозорена.
    — А это значит… — уныло протянул я.
    — Война, — закончил Лешка.
    В животе ухнуло и заныло, как будто тяжелый камень, висевший где-то за грудиной, наконец, оторвался и подчинился закону тяготения. Про войну мы все знали не понаслышке: грязь, холод, голод. Адреналина в избытке, бесполезных и жестоких вылазок тоже. Шансов уйти целым с поля боя примерно пятьдесят на пятьдесят. И длинные, изматывающие память сны, что все это вот-вот закончится. Днем надежда на лучшее, ночью мечта о доме.
    — Гражданские-то в чем виноваты? — спросил Лешка. — Матери наши?
    — Что родили идиотов, — зло откликнулся Джон. — Ну чего молчишь, повар хренов? Из-за тебя по уши в дерьмо вляпались.
    Мишель стоял возле плакатика и шевелил побелевшими губами.
    — Парни! — виноватым тоном прошептал он. — Я все разгадал! Тут другое.
    — Что, знаешь как лиллу воскресить?
    — Смотрите сюда! — он царапнул ногтем картонку.
    Мы дружно повернули головы.
    — Вот это — лиллу, — Мишель показал на схему. — Он наполняет шахту навозом, тут даже пометка есть, что скважина должна быть основательно выработана. Контактируя с каким-то ультрабазитом под воздействием температур, навоз дает питательную основу. Ее помещают в автоклавы, вот такие, — палец скользнул на схематичное изображение канистр, — и только в этой среде может вырасти новый гаман.
    — Ни фига не понял, — прошипел Джон.
     — Аналогично, — согласился Лешка, косясь на нас неподбитым глазом.
    — Дети! Гаманские дети рождаются не от мамы, вернее, не столько их женщиной. Весь процесс завязан на жизнедеятельность лиллу. Тут написано, что изумрудные шахты — природные чаши для создания питательной среды, в которой развивается младенец. Камни гаманов не интересуют.
    Мы помолчали.
    — Конец котенку, — обреченно сказал я. — За такое действительно можно убить. Все равно что ворвались в детсад и вырезали всех нянечек.
    —Хуже, — мотнул головой Джон.
    — Да куда тут хуже…
    Полковник уже приближался к нам: осталось каких-то пять человек.
    — Ну что парни, надо сознаваться, — заметил Сантьяго. — И надо сказать, мы все-таки сумели прожить жизнь неправильно. Да, Мишель?
    Тот другу ничего не ответил. Зато первым открыл рот, когда начальство поравнялось с нашей компанией.
    
    ***
    Лица раскраснелись от холодного ветра, кожа задубела — хоть подошвы для сапог режь. Кирки стучат в унисон: трак-трак, так-так.
    — Сколько сегодня добыли?
    — Восьмой автоклав заряжаем.
    — Еще десять тысяч ведер, — беззлобно сказал Джон, — и золотой ключик у нас в кармане.
    А я и не знал, что он читает русскую прозу! Надо же, какой разносторониий.
    Сантьяго разогнулся, оперся на шанцевый инструмент и стал похож на гномика из мультфильма. С ленивой тоской он заметил:
    — На пять лет работы. А на ужин только макароны и тушенка. Лучше бы гаманы меня убили — я столько на консервах не протяну.
    — А почему они, кстати, нас не тронули? — меланхолично спросил Лешка, не отвлекаясь от работы. Вот у ж на ком наказание никак не отразилось! Такой специальный простой парень: могу копать, могу не копать. Настроение ровное, движения уверенные. Всегда подозревал, что зануд из другого теста замешивают.
    Сантьяго усмехнулся:
    — Это ты нашего поэта спроси, — задорно сказал он. — Видишь, какая у него физия мрачная? Не иначе, никак не подберет рифму к слову «задница». Мишель! Мише-эль!
    — Ну что надо? — раздраженным тоном откликнулся тот.
    — Почему нас не грохнули, а?
    —Читайте «Хаяты», там все написано.
    — Что, трудно сказать?
    — Трудно.
    Джон усмехнулся, подмигнул Сантьяго:
    — Значит, ни хрена он не знает. Ничего, теперь его душа облагородится по самое не могу. Изумрудный век поэзии начинается, парни.
    Мишель резко остановился, бросил кирку и угрожающе направился к нам.
    — Потому. Что. Невозможно. Прожить жизнь. Неправильно. Ошибки. Нужно. Исправлять.
    Мы попятились: парень выглядел озверевшим, словно ему напрочь кукушку снесло. Но Мишель скис также быстро, как и озлобился.
    — Мне бы раньше догадаться про самосовершенствование. Исключительно идиотский принцип: нагрешил — отмоли. Ценнее не тот, кто никогда не ошибается. Я-то думал, у них все проще устроено.
    Он помолчал и грустно добавил:
    — Нет в этом ни куража, ни смысла. Особенно, когда есть хочется. Слушайте, а давайте на базе продуктовый склад взломаем? Там штуки есть — закачаешься. Свинина горячего копчения, не то что этот лиллу.
    Как мы его кирками не прибили — понятия не имею. Я же говорю, отчаянный он парень и совершенно без принципов. Не самый лучший работник для шахт на Смури.
    Да и остальные те еще рудокопы. Ну хоть заплату нам положили изумрудами — и то хлеб. Богатыми людьми отсюда уедем, шелковыми костюмами обзаведемся.
    Вот только почему я теперь о свином боке думаю?

  Время приёма: 04:36 26.01.2013