22:37 05.08.2018
Поздравляем победителей 46-ого конкурса:

1 Мудрун ai010 Миллиард лет одиночества
2 Мудрун ai002 Счастливчик Харон
3 Изольда Марковна ai028 Лестничный



20:11 24.06.2018
Отпечатан и готов к рассылке тираж 37-ого выпуска.
Отправка будет происходить по мере поступления заказов.
Заказы отправляйте Татьяне Левченко (ака Птица Сирин).
Поздравляем писателей и читателей с этим событием.


   
 
 
    запомнить
     
Регистрация Конкурс № 47 (осень 18) Фінал

Автор: markus50 Количество символов: 38349
26. Игры разума, Убогость и богатство... Финал
рассказ открыт для комментариев

p015 Собачья упряжка


    

    С наступлением августа все чаще мучает бессонница. Без одеяла знобит. Накроешься простыней — и уже через две минуты завидуешь грешникам — у них в аду не так жарко. Тогда ничего не остается, как тащиться к морю.
    Тащиться — не то слово. Во время приливов волны подступают к самому крыльцу. Несколько шагов — и вот уже мокрое животное радостно лижет твои ноги.
    Наступает покой. И еще пустота. Да, тишина и пустота. Только серое небо, серый дом, серая галька, серое море и затерянный в этом одноцветном мире ты сам.
    Ах да, еще ракушки. Они впиваются в ногу и ты, кусая от боли губы, плетешься вдоль берега, словно Христос на Голгофу.
    К этой боли невозможно привыкнуть, но с ней приходит откровение. Будто где-то там в животе рассыпается стена и начинаешь видеть то, что не дано ни смертным, ни ангелам. 
    И тогда появляется Он.
    Он появляется не сразу. Вначале следы. Уходящая волна шевелит водоросли, переворачивает мелкие камешки, и вдруг сразу в нескольких местах — пятна. Без цвета, без формы. Словно кто-то разлил по дну ведра несмываемого клея. Там, где пятна, жизнь умирает. Вода огибает эти места, замирают зелеными сосульками водоросли. Попавшие в эту зону рыбы перестают шевелиться, и всплывают вверх белым брюхом потом, когда пятно исчезнет.
    Следы поднимаются из воды, пересекают узкую полосу песка и заползают в бурую сухую траву. Она тут высокая, острая и чужая, как девушка, которую никогда не любили, как Он сам.
    Это означает, что мне пора возвращаться домой. Он уже там. Он уже ждет.
    Не поворачивая головы, привычно сгибаю четыре пальца и поднимаю вверх средний.
    Где-то вверху, на орбите кружит дурацкий аппарат с дурацкой камерой. Камера снабжена специальными приборами и способна просветить насквозь любое бомбоубежище. В три смены, день за днем операторы пытаются меня найти. Но не могут. И Его они не видят. В мире объективов и камер Его нет.
    В мире слов его нет тоже. Он. Или Оно. Или Это. Имя никакого смысла не имеет.
    Он сам еще не придумал, кем станет в следующую минуту, хотя уже знает, что произойдет.
    Знает.
    Вот и сейчас, до моего появления, Он уже может сказать, какой ногой я запнусь о порог, какими словами чертыхнусь.
    Впрочем, я тоже могу кое-что знать наперед. Например, когда я войду, Он будет сидеть на своих стульях. Может быть потому, что другой мебели в комнате практически нет: неудобная низкая кровать, стол и стулья. Потом я его спрошу:
    — Шутку про склероз хочешь? Ну чего молчишь? Или не соскучился?
    Он будет молчать. Он вообще не очень разговорчивый. И Он не соскучился. Ему не дано скучать. Это у него отобрали.
    — Завтра погода испортится. Оставайся. Еще простудишься под дождем.
    — Я ЛЮБЛЮ ДОЖДЬ.
     

    Бег с препятствиями

    
    К утру погода испортилась. Лазурное, будто с диснеевских мультиков небо потемнело, его идеально-гладкая поверхность сморщилась, покрылась кляксами бурых облаков, готовыми пролиться на землю нудным многодневным дождем.
    Когда на тебе джентльменский набор рядового спецподразделения, да еще костюм химзащиты, прохладная погода на руку — бежать не так жарко.. Но если зарядит дождь, стекло мгновенно запотевает, и тогда ковыляешь почти в темную, завидуя слепым. Они в невидимом мире ориентируются лучше.
    Спасает только то, что грунтовка достаточно широкая. А вообще нам тут знаком каждый поворот: сержант гоняет нас на полигон по два раза в день, так что помним эту дорогу и ботинками, и коленями, и раздолбанными мышцами.
    Если не думать о дороге, она становится короче. О чем думать? О жизни, о девушках, конечно, но чаще всего о политике. Вот уж что добавляет злость, а значит, и силы. Ну вот, сами скажите мне, за что нашим лысым умникам платят деньги?  А за войны. Если в стране кризис власти, надо сразу напасть на соседние государства. И тогда толпы идиотов дружно объединяются вокруг своего любимого тирана и скандируют: «Слава государю! Бей подлых красных, белых, черных, голубых и остальной спектр!» Для того чтобы распотрошить, продырявить, порвать человека на куски, напридумывали целую кучу самонаводящихся пуль и гранат. А вот чтобы защитить... Неужели за тысячи лет войн не нашлось ни одного ученого, способного создать нормальный, прозрачный кусок пластика, экранирующий простой дождь. Я специально не упоминаю те водоотталкивающие пшикалки, которыми мы сейчас пользуемся. Они хороши в ясную погоду. В крайнем случае, когда моросит. Настоящий дождь разъедает их защитную пленку через пять минут.
    Я бегу следом за Русским Колей. Он высокий, жилистый, с размеренной дыхалкой. След-в-след, след-в-след. Дыхание равномерное. Вдох-выдох. Буквально вижу, как с его лба на переносицу падают капли пота. Десять километров вдох-выдох.
    Главное, сосредоточится на чем-нибудь постороннем, на девушках, на политике. Ах да, я уже это говорил. А вообще лучше всего ни о чем не думать. И тогда не замечаешь, как отстает время. Сначала оно сбивается с шага, потом просто теряется между влажных стволов и узких тропинок. Тогда после десяти километров можно бежать еще столько же в обратную сторону. На базу.
    Русского Колю на самом деле зовут Аллан, и родился он в глухой дыре на Миссисипи. В той самой дыре, в которой его предки спрятались от политических катаклизмов в багровеющей России. В память о своих аристократических прадедушках Коля действительно неплохо болтает по-русски, но, в отличие от них, он также неплохо боксирует на профессиональном ринге. В спецгруппу Коля попал раньше, чем я, и почему-то взял меня под свою опеку.
    Необходимости в этом не было никакой. Я сам мог постоять за себя. Я думаю, Коле просто хотелось выговориться. В нем, как и во многих русских, сидит писатель и философ. Говорил Коля много, образно и малопонятно. Может быть, поэтому слушать его никто не хотел. Кроме меня.
    — Жизнь наша солдатская медная: начинается с медных труб, а заканчивается медным тазом.
    — Какие это трубы ты имеешь в виду? Органные в церкви?
    — Долго объяснять, Макартур. — Почему-то меня все зовут по фамилии — Макартур. — Для простоты считай трубы военного духового оркестра.
    — Если б мое появление на свет приветствовал духовой оркестр, я бы, пожалуй, передумал рождаться. Не люблю шум. На нашей ферме в Алабаме...
    — Это точно, — перебивает меня Коля, — на вашей ферме в Алабаме и в селе под Челябинском громче волков никто не поет.
    — Челябинск? Это в каком штате?
    Русский Коля рассеянным взглядом провожает пересекающий небо истребитель:
    — Считай, что Аляска. Большой ошибки не будет.
    — Шпион ты, Коля. Русский шпион.
    — Почему шпион?
    — Знаешь слишком много.
    Бежать за Колей легко. Я продолжаю шевелить ногами, думая о своем.
    Как это так получается? Все мы в костюмах химзащиты выглядим одинаковыми мешками, а все равно друг друга различаем. Вон слева наш сержант. Четкий тяжелый бег, как на плацу. Сто килограммов мышц, таланта и зависти. Мечтает о военной карьере, а она вот уже как четыре года застыла на одном месте и никуда двигаться не собирается. При этом сержант очень неглупый парень. Математик, шахматист, играл за сборную страны. Еще правеескачет иноходью Синди. Японка. Плечистая, резкая. Глаза без белков, словно следы от крупнокалиберных пуль. В рукопашной схватке ей равных нет. Знает семь языков. Сколько бойцов к ней подкатывались — не сосчитать. И столько же откатилось. Гиблое дело. Она сама девочек любит.
    — Коля, — зову я по переговорнику. — Ты что собираешься делать, когда закончится контракт?
    — Женюсь на Синди, куплю большой дом с туалетом на каждом этаже. А что?
    — А зачем тебе столько туалетов? — Я игнорирую его вопрос.
    — Потому что пока закончится этот чертов контракт, ты постареешь. Твой мочевой пузырь тоже. Терпеть будет тяжело. И вот представь: приезжаешь ты ко мне в гости, пьешь виски на первом этаже, и тут тебя приперло. Пока добежишь на второй этаж до туалета — все!
    — Что все?
    — Забудешь, зачем бежал. Ладно, молчи, а то я, когда ржу, сбиваюсь с дыхания.
    — Коля, а что нам за дрянь вкололи перед этим марафоном?
    — От радиации. Наши ученые умники опять какую-то охренительную штуку придумали. Догадываешься, где ее испытывать будут?
    Коля прав. Все охренительные штуки испытывают у нас на полигоне. Только до сих пор в опасную зону гоняли животных, а не людей.
    Коля неправ. Эти уколы от чего угодно, но не от радиации. Во все времена инъекции производились людьми. Пусть в скафандрах, в масках, но это были живые лаборанты. А тут запускали по одному в камеру, клали на стол, фиксировали конечности и делали ежа — загоняли в шею штук двадцать игл. Гестапо, блин. И хотя все команды и действия производились машинами, я шкурой чувствовал, что за бронированной стеной находится высокое начальство и внимательно наблюдает за процессом. Одного я даже заметил в коридоре. Высокий, в белом халате, похож на киноактера.
    Странно, я начал уставать. А ведь мы прошли только половину дистанции.
    — Коля...
    Он не отзывается. В наушниках хрип и тяжелое пыхтение.
    И еще какой-то звук. Нет, это не пыхтение. Это вертолет. Прямо над головой.
    Выскакиваю следом за Колей на большую поляну. Точнее...
    Еще вчера тут этого не было.
    Километровый бетонный пятак, огороженный с трех сторон пятиметровой сеткой, как забором.
    Коля добегает до середины площадки и падает на спину. Мои ботинки наливаются свинцом, вот их уже невозможно оторвать от бетона... Я добегаю до Коли, оглядываюсь и падаю на него. Пока падаю, пытаюсь осмыслить увиденное: у входа на площадку грязно-пятнистая куча тел остальной части взвода. В наушниках рев — сержант поднимается, бежит к нам, но на полдороги падает на колени и застывает в невероятной позе.
    Зеленая тьма.
     

    Когда вынырнешь на поверхность

    
    — Живы? Как вы себя чувствуете? — Лицо у врача холодное, надменное и почему-то знакомое. Он похож на Пола Ньюмана в молодости. Красавчик. Конечно! Это он отправлял нас на инъекцию перед марш-броском.
    Мое здоровье интересует доктора ровно, как состояние автомобиля на техосмотре: можно на нем ездить или пора сдавать на свалку.
    — Пока не знаю. — Я действительно еще не разобрался, как себя чувствую. Наверное, мне больно. Очень больно. На сей раз господь бог сшивал меня из кусков, и теперь каждый кусок болит в отдельности и по месту стыка. — Что со мной, доктор?
    Пол Ньюман не отвечает. Утвердительно кивает кому-то невидимому за моей головой, встает и поднимает свое голубоватое в свете ламп лицо к потолку.
    Зеленая тьма.
    — Живы?
    Тот же доктор. Темные узкие губы. Вампир, наверное. Сейчас полезет грызть мою шею. Скорей бы уже, а то проклятая боль достала совсем. За время моего отсутствия на этой планете она ничуть не успокоилась.
    Комната другая, но знакомая. Она похожа на ту, в которой нам последний раз делали инъекцию. И положение мое в пространстве, как тогда, — горизонтальное, с зафиксированными руками. Ног я не чувствую.
    Доктор разочаровано покачивает головой, и в мою шею вонзается копье.
    Тьма.
    — Жив?
    Голос вроде человеческий. Судя по халату, опять доктор, но уже другой. Толстый, с одышкой. На носу очки с толстенными стеклами. Глаз за ними почти не видно. Кожа потная с фиолетовыми разводами. Доктор вздохнул, и я буквально увидел, с каким трудом его истощенный насос перегоняет кровь по забитым холестерином трубам. Сердцу этого парня могут завидовать только покойники. Причем не очень долго.
    — Жив, гвардеец?
    — А вы, доктор?
    Он вздрогнул. Видимо в моих малоподвижных глазах прочел свой срок. Доктор оказался достаточно мужественным парнем и быстро взял себя в руки:
    — Раз шутишь, значит, жив. Значит, еще лет пятьдесят пошутишь.
    — Где остальные?
    Он понял, что я имел в виду.
    — Извини, ты один. 
    — А остальные?
    — Думаю, их больше нет. Нам сказали, что на вашу базу сбросили психотропную бомбу, вызывающую раздвоение личности.
    — Так я в психушке?
    — Нет-нет, — почему-то испугался толстяк. — В лаборатории генетики, при институте Гопкинса. А я, стало быть, генетик. И немного... философ. По необходимости.
    Он отвел глаза, и я подумал, что меня опять отключат.
    Нет, не отключили.
    — Я не специалист по психам, но, по-моему, мозги у тебя в порядке, — продолжил генетик. — Хотя компьютеры, с помощью которых мы пытались в тебе кое-что найти и классифицировать, зависали уже раза четыре.
    В этот момент до меня дошло, что боль исчезла. Даже не совсем исчезла, а словно подписала со мной договор о ненападении, и до поры до времени спряталась в темном углу моего сознания.
    — Я думаю, что ты не человек.
    — Крыса подопытная. — Я попытался продолжить его мысль, вспоминая, как мы всем взводом маршировали на инъекцию.
    — Да, что-то вроде того. Только наоборот. У тебя все правильно. Слишком правильно. И это меня пугает. В нашем мире нет абсолютных величин, нет абсолютно чистых материалов, нет абсолютно точных расчетов. А той организм идеален. Словно вместо твоего настоящего организма нашим приборам показывают бессмертного ангела.
    — Понял. Я стал ангелом? Вознесся?
    — Что-то вроде того. Не удивляйся, ведь и Христос произошел от земной женщины.
    — Извините, доктор. Вынужден вас разочаровать. Я вполне земной, с врожденной водобоязнью. Ходить по вашему пруду пешком у меня не получится.
    Лицо доктора потемнело еще больше:
    — О-откуда... откуда ты знаешь, что у нас пруд?
    — Так в окошко видно. — Я лежал. В окно я мог видеть только облака.
    Генетик пробормотал нечто неразборчивое, дрожащими руками полез в пиджак, вытряхнул на ладонь таблетку и, не запивая, проглотил. Потом тяжело поднялся и вышел в коридор.
    — Макартур, ты что сделал с доктором? Совести у тебя нет. Он вышел из палаты совсем зеленый. Не надо обижать нашего Шинкеля. Третий инфаркт ему не пережить, а он такой чудесный человек, — заверещала медсестра, засаживая мне в руку иглу.
    Туман. Розовый.
     

    Добрый-добрый доктор Шинкель

    
    Доктор Шинкель действительно оказался чрезвычайно внимательным и добрым. Точнее, добрее всех, с кем сводила меня судьба за последнее десятилетие.
    Неряшлив он был — не то слово. Пиджак вечно в каких-то крошках, пахло от него смесью виски и пота. Если бы я появился в казарме с таким желтым воротничком, как у него, точно заставили бы бежать марафон. Зато доктор был добр, как никто. При выписке поинтересовался, есть у меня место, где я могу перекантоваться несколько недель, пока военные бюрократы оформят пенсию по инвалидности. Поинтересовался моим бюджетом:
    — Макартур, ты нормальный парень. Удачи тебе. И вообще, в случае финансовых проблем можешь на меня рассчитывать. Кстати, если тебе некуда деваться, давай ко мне. Снимешь у меня комнату за копейки, а до получения пенсии совсем бесплатно. Я живу один, места достаточно, — уговаривал меня доктор, засовывая в мой карман визитку со своим адресом и пятидесятидолларовую банкноту.
    — Спасибо доктор. У меня есть кое-какие сбережения. Поеду к родителям в Алабаму.
    Я его обманул. Сбережения мои были более чем скромные. Сидеть на шее родителей-пенсионеров в мои планы также не входило. Но еще меньше мне хотелось пользоваться добротой доктора Шинкеля. Не может быть, чтобы военное ведомство обо мне не позаботилось. Им же нетрудно сбросить пару тысчонок на мой счет. Нет, предложением доктора я воспользуюсь только тогда, когда совсем припрет.
    Итак, свобода от всего. Ни семьи, ни работы, ни перспектив, если не считать перспективой пенсию по инвалидности в двадцать четыре года. Зато никаких подъемов по утрам, многочасовых тренировок. Можно ходить обычным гражданским шагом и куда хочешь.
    Как теперь. Я шел, но куда —  знали только мои ноги. Ноги вполне резонно решили, что в первую очередь я захочу есть-пить, и привели меня к дверям банка. Двигаясь по улицам, я сразу узнал несколько зданий и сообразил, где нахожусь. База, в которой я служил, располагалась на окраине этого городка; по выходным нас частенько привозили в центр порезвиться. Естественно, поиск банка не являлся неразрешимой загадкой для моих ног.
    При выписке мне выдали костюм. Не шикарный, конечно. Одноразовое китайское дерьмо — от щедрот нашего ведомства. Зато в кармане лежал бумажник с кучей справок, документов и кредитной картой. Ее содержание заинтересовало меня в первую очередь.
    Банк входил в сеть городских гражданских служб, но, как многое в этом городке, контролировался представительством нашей базы. То есть все поступления на счета военнослужащих перечислялись без волокиты. Еще минута — и я увижу греющие сердце цифры.
    Моя минута растягивалась на час — в банке была очередь. Переминаясь от нетерпения с ноги на ногу, и невольно слушая разговоры, я понял, что несколько ближайших отделений закрылись на ремонт. Не удивительно, что помещение, в котором я стоял, напоминало вагон подземки в час пик. Слава богу, девушки на кассах быстро и ловко обслуживали посетителей, очередь двигалась, да и мне спешить собственно некуда. Оставалось угомонить свое любопытство и ждать.
    Ждать и от скуки глазеть на все, что находится перед тобой.
    Толстую бетонную стену помещения перерезал ряд вертикальных бойниц-окон. Смотреть в них гораздо веселее, чем на пугающе-длинную линию людей, и, когда очередь довела меня до первой бойницы, я облегченно вздохнул.
    Хорошо сейчас на улице. Теплынь. Оранжевые лучи пробиваются сквозь кроны, на стекле застыли два десятка жучков. Как они друг друга различают? Все вроде на одно лицо. Или морду? Наверное, как-то чувствуют разницу. Ведь и мы  различали друг друга в костюмах химзащиты. Пожалуй, у них различий больше. Вон парочка с красными полосками на брюхе, и еще один с зеленой. Почти светофор.
    Очередь передвинула меня к другому окну. Там тоже грелись жучки, примерно в таком же количестве. Я механически их пересчитал. Двадцать два. Стал пересчитывать опять, но не из-за количества. Двое из них имели на брюхе алые полоски и еще один зеленую!
    Дойдя до третьего окна, я бросился пересчитывать жуков. Двадцать два! Два с красными полосками и один с зеленой. Неужели они следуют за мной?
    Это было именно так. Насекомые провели меня до самой кассы. От мистического ужаса у меня начали шевелиться волосы, захотелось забиться в угол, заорать.
    Переборов себя, я подошел к девушке за стеклом.
    — Что с вами. — Мне показалось, что мой вид ее испугал не меньше, чем меня жуки. — Вызвать скорую помощь?
    — Чертовы проблемы со здоровьем. Приступ. Но скорую пока не надо.
    Кассирша настолько «прониклась»  моими проблемами, что даже не попросила водительское удостоверение или какой-нибудь другой документ, доказывающий, что я — это я. Просто развернула в мою сторону экран компьютера, изобразив содержимое счета.
    Информация о моих «сокровищах»  заставила на время забыть о насекомых. Понятно, что военная бухгалтерия не является организацией меценатов, но чтоб настолько... Двести долларов на счету лишали меня права выбора. Оставалось одно — воспользоваться предложением доброго доктора.
    Ощущая себя побитой собакой, я двинулся назад к госпиталю.
     

    Дом. Дворец. Крепость

    
    Даже самое убогое воображение не позволяло назвать дворец, в котором располагался доктор, домом. Даже не просто дворец, а нечто среднее между дворцом и крепостью. Двухэтажный фасад растянулся в ширину ярдов на сто. Высота потолков на каждом уровне не менее двадцати футов. Зеленоватая черепица высокой крыши безусловно скрывала за собой еще один этаж с помещениями. Здание со всех сторон окружала широкая лужайка, к которой примыкало не менее сорока акров лесопосадок.
    Все это я увидел потом. Вначале нам пришлось проехать вдоль высокой стены, поёжиться под внимательными взглядами охранников, перегородившими шлагбаумом въезд на территорию, потом катить под прицелом аллеи разноцелевых видеокамер. И только после этого мы пересекли лесопарковую полосу, лужайку и въехали в подземный гараж.
    На лифте мы поднялись в застекленный холл второго этажа. Если бы не высокие деревья, отсюда бы открывался великолепный вид на городок. Вместо этого я видел только верхнюю часть телевышки с гирляндой мигалок для самолетов,стену леса, да еще внизу, возле входа в здание охранника с черной овчаркой на поводке. Собака испуганно жалась к ноге человека и смотрела, как мне показалось, прямо на меня. Солдат подозрительно покрутил головой по сторонам и положил ладонь на автомат, висевший на груди.
    Мне стало обидно. Нашу сверхсекретную военную базу охраняли менее тщательно, чем убежище местных миллионеров.
    «А ведь стоимость аренды квартир в этом доме зашкаливает. Спрашивается, зачем доктор обосновался именно тут? Он же не Джеймс Бонд. Мог бы запросто найти не менее комфортабельное жилье, но без шпионских штучек-дрючек и дешевле раза в три», — подумал я.
    В плане здание представляло собой правильный квадрат. Меня поселили в одном из внутренних помещений — без окон, зато шикарно обставленном и удобном. О большем я и не мечтал. А тут еще консьерж сообщил, что на первом этаже посетителей обслуживает бесплатный ресторанчик. Стейки из кенгуру они не подают, зато кофе, круасаны и сыр — круглосуточно.
    Используя слова «бесплатно»  и «ресторан»  как ключ, я тут же бросился искать местонахождение этого райского заведения — после выписки из госпиталя есть мне еще не доводилось.
    Доктор словно ждал меня в ресторане. В свой номер он даже не поднимался.
    — На диете пусть сидят девушки, работающие для модельных агентств, а нам в голодные обмороки падать противопоказано. Попробуй вот этот сыр. Его доставляют прямо из Франции.
    Я попытался напрячь свое воображение и представить доктора в голодном обмороке. Напрасно. Увидеть подобную картину не под силу самому большому фантазеру. Нет уж, лучше займемся главной целью визита в ресторан. Где тут сыр из Франции? Бог ты мой, он будет съеден, даже если его переслали из Бельгии, Германии или купили на ближайшей ферме у эмишей.
    — Угу, — промычал я доктору набитым ртом.
    — Не понял.
    — Говорю, отличный сыр. И сдоба с кофе выше всех похвал.
    Главное я уяснил: от голода тут не умрешь!
    — Пойдем, прогуляемся, — предложил доктор, после того как я уложил в брюхо гроздь круасанов и залил их ведерком экспрессо.
    Солнце потеряло равновесие и медленно скатывалось к холодным облакам у горизонта. Светло и не жарко — лучшее время для прогулок.
    Мой тренированный живот требовал пробежки, но я покосился на доктора и сбавил темп до минимума. Точнее пополз медленней черепахи.
    — Отличная погода.
    — Погода, что надо, доктор. Кстати, я вас хотел спросить, зачем вы поселились внутри банковского сейфа.
    Он непонимающе оглянулся на меня.
    — Ну, тут такая охрана...
    — А, охрана... — договорить доктор не успел — сзади истошно завыла собака, словно ее вели на бойню.
    Охранник, которого я видел возле двери, изо всех сил натягивал поводок, пытаясь подтащить собаку к нам. Та упиралась и рвалась прочь.
    — Что-то неладное происходит с нашим песиком в последнее время. Да и с другими собаками. Цивилизация на них так действует, что ли?
    — При чем тут цивилизация. Она, бедная, чего-то испугалась, вот и все.
    — Вообще-то наши собаки тренированны ничего и никого не бояться. Но со времен русского Павлова животные значительно поумнели. Собаки догадываются, что мы можем оказаться опасней любого хищника. Столетия меняют не только человека. Все меняется. А тут еще люди сами полезли в генетику, во внутренности, в мозг. Проводят испытания на животных, — доктор сорвал травинку, сунул ее в рот и начал жевать.
    — То есть собака будущего поумнеет настолько, что сможет разговаривать?
    — Напрасно иронизируете, Макартур. Только неучи считают речь признаком ума. У животных другая система обмена информацией. Не хуже нашей.
    — Телепатическая, — подсказал я, как мне показалось, к месту.
    — Не знаю телепатическая ли, но, может быть, например, с помощью носа.
    — Как это?
    — Так же, как мы языком. Или глазами. Ты же умеешь подавать знаки глазами?
    — Глазами — да. Носом — не пробовал.
    — Я имел в виду обоняние. Впрочем, не знаю. Я — не собака. — Доктор усмехнулся. — В паре «человек — окружающий мир» важно сохранение баланса. Но наша убогая цивилизация, кроме технологического доминирования человека, больше ничего не признает. Собаки не умеют говорить и, скорее всего, никогда не научатся, но ведь сегодня они по сообразительности дадут сто очков форы питекантропам, размахивавшим дубиной. Мы видели — собака испугалась. Она увидела, унюхала, почувствовала мой способ мышления, который слишком сложный для современного человека.
    «Ого, мистер Шинкель, а вы, оказывается, не чужды славе, — подумал я. И еще: — Собака испугалась меня. Доктор это знает, но почему-то несет какою-то муть».
    — То есть приняла вас, доктор, за человека следующего поколения.
    — А почему бы нет? Вы же не считаете, что человек будущего должен обладать огромной головой или выглядеть как зомби?
    — Не считаю. Тем более что зомби — это не человек.
    — Как знать. Цивилизация модифицирует своих членов во что угодно, да еще придумывает идиотские регламенты «как правильно, как неправильно», «чем измерять критерии ума, критерии этики». Для пещерных людей человек в автомобиле столь же чужд и непонятен, как зомби для нас.
    — Понял. Да здравствует планета зомби.
    — Да здравствует планета, Макартур. А жить на ней будет тот, кто успеет модифицироваться в темпе общих изменений.
     

    Банк. Вторая попытка

    
    Наверное, во сне я кричал и бегал вокруг кровати. Сам сон запомнился плохо. Только короткие отрывки. Пустой город, колонны, подпирающие непроницаемо-темное небо, и какие-то грязные и злые твари, доедающие то ли большую рыбу, то ли бездомную собаку.
    Не стоит по вечерам беседовать о зомби, драконах и чудовищах, а тем более думать о них — точно приснятся. Лучше почитать Шелли или Байрона. Возможно, тогда героиней сна станет девушка в розовом полупрозрачном платье, с венком на светловолосой голове.
    Попробовал побриться. Только расстроился. Зеркало на всю стену, в красивенной раме, но отражает не более, чем грязное стекло. Выше лба виден только кусок лысого черепа, а над ним пустота, пыль и никакого отражения. Хорошо хоть подбородок виден полностью. Гладкий, детский. Чем это меня так в госпитале обработали, что волосы перестали расти? А я-то еще удивлялся, почему в банке люди на меня косились. Тут от одного отражения не то что коситься начнешь — завоешь со страху, как та собака.
    Принял душ. Позвонил доктору. Оказалось, он свалил на работу часа два назад.
    — Да-да, Макартур, конечно, ты мой гость. Но я не могу сидеть с тобой целые дни. У меня работа.
    Пришлось завтракать в одиночестве. В полном. В ресторане, кроме меня, ни души. Господа постояльцы, вы где? Сбежали с самого утра зарабатывать свои миллионы? А может, это я вас распугал? Кто же тогда будет пить со мной замечательный кофе?
    С удивлением для себя опять смел несметное количество разнообразных булочек с сыром и запил их несметным количеством разнообразных соков. Словно работа моего желудка обеспечивала небольшое воинское подразделение — в одного человека такое количество еды вместиться никак не могло. Самое обидное, что после этого завтрака Гаргантюа я чувствовал себя полуголодным.
    Теперь следовало придумать, чем себя занять. Для начала можно просто прогуляться по городку.
    Конечно, героев доставляют в реабилитационные центры вертолетами, их в палате посещают журналисты, им выдают ордена и катают на лимузинах под восторженные вопли поклонниц. Таких несчастных солдатиков как я, жертв оплошности начальства, просто перебрасывают из полевых госпиталей в гражданские и забывают о нашем существовании.
    Ну да ладно. Развлечемся сами. Жаль только, нет сейчас денег на развлечения. Постой! У меня же на кредитной карте есть две сотни! Ура.

    Я вышел из здания и двинулся в сторону ворот. Охранники уже успели запомнить нового постояльца и при моем приближении вежливо отходили в сторону. Шлагбаум был открыт. Обслуживающие его люди в униформе своими скуластыми китайскими лицами вызвали во мне воспоминания о фильмах с Брюсом Ли. Они разговаривали между собой, скорее всего, по-китайски, а на меня никакого внимания не обращали.
    
            Мне даже стало обидно за постояльцев: проходной двор какой-то, а ведь аренда этих помещений... В этот момент один из солдат встретился со мной глазами, но тут же отвернулся и буркнул:
                — Этого урода приказали пропускать.

    — Так за ним все равно следят через спутники и камеры, — пояснила его коллега.
    Мне стало обидно за «урода», но я решил не буянить. Зачем подставлять своего гостеприимного хозяина? Я постарался сосредоточиться на положительном: каким-то образом мне удалось разобрать смысл фраз охранников, а ведь они говорили на своем родном. А еще почувствовал удовлетворение от понимания, что тут все-таки не проходной двор, все-таки операторы меня «вели». Что ж, это меняет дело. Я оглянулся подмигнуть видеокамере и вдруг увидел доктора Шинкеля. Он стоял у двери и отдавал команды людям в голубых комбинезонах. Расстояние до него было значительным, но без сомнений, это был именно он.
    — Может, одна из лабораторий генетики расположена в самом здании?
    Уже после того, как повернул за угол, до меня дошла еще одна странная вещь: дверь здания закрывали деревья. Каким зрением нужно обладать, чтоб сквозь плотную листву увидеть доктора?
    Всю дорогу я фантазировал, пытаясь найти ответ, но ничего рационального, в голову не приходило. Даже самая реалистичная идея не выдерживала никакой критики: нам перед марш-броском по ошибке ввели радиоактивное вещество. Большинство солдат не выдержали и погибли, а мой организм научился видеть с помощью гамма излучения.
    Я усмехнулся собственной тупости. Тоже мне, огнеглазый дракончик.
    Правда, не летающий, а ползающий.
    Не совсем ползающий. Вот уже час я шел в достаточно быстром темпе. Несмотря на это, я почувствовал, как похолодало. Опустился туман. С пригорка было видно, как крыши домов плавают в белых лужах облаков, а сами здания почти не просматривались.
    В банке я оказался первым посетителем. Служащие только что открыли входную дверь. Плечистый охранник в темной униформ, с пистолетом на боку нажал кнопку, и стальные шторы, перекрывавшие на ночь окна, поползли вверх. Тусклые потоки рванулись внутрь помещения и погасли, так и не добравшись до центра.
    Миловидная кассирша махнула мне рукой, подзывая к окошку. Подойти я не успел. Дверь распахнулась, в помещение ворвались четыре парня в масках и без всяких предупреждений принялись стрелять. Такого мне не приходилось видеть даже в кино. От неожиданности я буквально окаменел.
    Один из бандитов направил на меня автомат. Короткая очередь — и я с перебитыми ногами лечу в угол. Сверху на меня, держась руками за шею, завалился охранник. Героическая кассирша, перед тем как упасть окровавленным лицом на стол, успела включить сигнализацию. На окна и двери опустились стальные шторы. Теперь помещение можно было открыть только снаружи
    Вначале мне показалось, что нападавшие — случайно залетевшие в городок юные недотепы. Я никогда не слышал, чтобы тут когда-нибудь кто-нибудь стрелял. Несколько случаев, когда буянили укуренные парни — не в счет. Местные знали, что на нашей базе постоянно ошивается кто-нибудь из высших чинов, если не ЦРУ, так Пентагона. Соответственно, по городку ходили целые стада агентов различных служб.
    Приглядевшись, я понял, что ошибся. Бандиты действовали очень слаженно, по плану, оружием пользовались безукоризненно. Трое мгновенно вырубили живых. Четвертый тем временем перемахнул через стойку и, приставив пистолет ко лбу менеджера банка, заставил того открыть сейф.
    Эта слаженность вызвала кучу вопросов. Зачем такая, мастерски работающая группа, позарилась на мелкий провинциальный банк? Особой суммой в начале рабочего дня тут не разживешься. Рисковать из-за нескольких сот тысяч? И почему меня не убили сразу, а блокировали стрельбой по ногам? А может они пришли из-за меня? Операторы знают, что я тут. С другой стороны моя персона — постоянный немой укор начальству, допустившему гибель целого взвода. Точно! Вон в движениях стрелявшего в меня парня есть что-то знакомое. Конечно! Пол Ньюман.
    Вероятно, сработал инстинкт. Воспользовавшись тем, что двойник Пола Ньюмана  отвернулся, я выхватил из кобуры упавшего охранника оружие и нажал на курок. То, что я принял за пистолет, оказалось электрошокером. Парень затрясся и упал возле моих ног. Я подхватил его автомат и выпустил длинную очередь в спины двух подельникам, которые повернулись к четвертому в ожидании денег. С этим четвертым пришлось повозиться. Подготовка у него была не хуже моей, плюс его закрывала банковская стойка. Но он боялся попасть в своего и стрелял одиночными. Мне же терять было нечего. И прятаться, если не считать тела охранника, негде.
    Спас меня менеджер. Я видел, как он подкрался со спины и ударил грабителя железным стулом. Видно удар пришелся по касательной. Бандит развернулся, поднял голову, выстрелил менеджеру в грудь и тут же очередью в меня. Он затратил одно мгновение, но этого мгновения мне хватило, чтоб засадить пулю в его лоб.
     

    Время подбить баланс

    
    Картина выглядела более чем мрачно. В моей груди сидели две пули. Двигать конечностями я пока кое-как мог, но что это давало? Пока полиция вскроет нашу консервную банку, я, определенно, загнусь. Моим противникам досталось не меньше. Двое с этой стороны стойки и третий — по ту сторону улеглись на пол навсегда. Тот парень, который в меня стрелял, и, похоже, был лидером, все еще «отдыхал» под воздействием электрошокера, что свидетельствовало о его не очень хорошем сердце.
    Я подполз к нему, стянул маску и удовлетворенно хмыкнул — так и есть — красавчик-доктор из военного госпиталя. В отличие от многих докторов парень не выглядел дохляком, а, учитывая его бравое обращение с автоматом, я на всякий случай связал ему руки брючным ремнем, а галстуком убитого охранника — ноги. После чего не очень вежливо надавал ему по щекам. Доктор открыл глаза, но еще долго не мог сообразить, что произошло.
    Меня забавляло его удивленное лицо, но времени на удовольствия не оставалось. Я чувствовал, как теряю силы.
    — Ну что, настрелялся, малыш?
    — Нормально настрелялся. Судя по ранам, ты свое отбегал.
    — Я могу успеть и тебе таких насверлить. — Меня очень подмывало пустить в дело электрошокер, но тогда бы пришлось снова ждать, пока он придет в себя. А меня раздирало любопытство от некоторых невыясненных вопросов. Поэтому я просто потрещал шокером вблизи некоторых болезненных для мужчин мест. — Какую гадость нам ввели перед марш-броском?
    — От радиации.
    Вместо ответа я приставил шокер к его штанам.
    — Погоди! Это сверхсекретная информация. За разглашение... — Он посмотрел на меня и понял, что ничего разгласить я все равно не успею. — Это была не совсем инъекция. Микроиммитаторы команд мозга. По расчетам они должны были радикально поменять восприятие солдат вашего подразделения. Ни одна самая сыгранная баскетбольная команда не сравнится с собачьей упряжкой. Собаки подчиняются воле вожака и тянут нарты с максимальной отдачей. Инъекция должна была сгруппировать желания взвода вокруг вожака, то есть тебя.
    — Почему меня?
    — Сержанту вы подчинялись и так. Нам нужно было убедиться, что инъекция действительно работает как надо. — Доктор сжал губы и вдруг грязно выругался. — Я знал, что ничего не получится. Предупреждал профессора: мышление — это не просто электрохимические преобразования. Мы не знаем реальные возможности мозга, и воздействие на него микроиммитаторами вызовет непредсказуемые последствия. Но наш босс фанатично верил в успех, и как специалист по генетике, не очень хорошо представлял себе, что такое мозг. Да и начальство подгоняло, не дай бог. У них выборы на носу, а тут маленький укол от простуды — и все население страны готово отдать жизнь за своего президента.
    — То есть эта инъекция убила моих товарищей, — подвел я итог.
    — В том то и дело, что не убила. Они все просто исчезли. Произошло нечто фантастичное. Не уверен, что даже в будущем разберутся в механике подобного явления. Мы снимали весь процесс с вертолета — люди испарялись прямо на глазах. Вот тогда профессор решил, что ты — вожак — стал тем материальным телом, в котором спрятались остальные. Тебя тестировали на всех наших машинах, но ничего не нашли. Тогда он решил создать для тебя экстремальную ситуацию. Спровоцировать сидящие в тебе сознания проявить себя через какие-нибудь действия. Для чего и разыграли дурацкий спектакль с ограблением. Профессор ошибся опять. Тебе прострелили ноги, сейчас ты умрешь. Конец истории.
    — Не совсем.
    Что бы было, если бы я не пошел в банк, а попытался сбежать? Как можно исчезнуть, когда каждое твое движение фиксируется десятками видеокамер? Только тут, в банке, где стальные и армированные стены отражают любопытные взгляды наблюдателей, можно сделать то, что Он задумал.
    Я не лгал докторам. Я действительно ничего не знал сам до той минуты, пока автоматчик не выпустил очередь в мою грудь.
    Тогда отозвался Он.
    Он поселился во мне незаметно, еще во время марш-броска.
    Он все делает правильно. Он всегда прав, Он многое знает наперед.
    И я ему верю. Потому, что Он — это мы все. Мы — одна команда. Как собаки в упряжке.
    Короткий треск шокера — и доктор опять в отключке, а из моего живота вниз по ноге в сторону связанного тела сползает холод.
    Это было последнее, что я видел и чувствовал.
    Теперь я вижу глазами красивого доктора, похожего на Пола Ньюмана.
    Передо мной на полу моя недавняя оболочка. Я поменял ее так же легко, как ящерица хвост. Сознания в моем бывшем теле уже не было, поэтому команду развязать мне руки он выполнил в режиме робота.
    Теперь необходимо выполнить отвлекающие процедуры.
    Так, деньги. Я выгреб из сейфа несколько тяжелых пачек. Для тех, кто не в теме, видимость ограбления. Для меня — реализация давней мечты о маленьком домике у моря.
    Теперь можно и на выход. Я достал из кармана телефон и послал СМСку доктору Шинкелю: «Пациент мертв. Все-таки вы ошиблись».
    Через две минуты стальные экраны поползли вверх. Агент в темных очках открыл дверь и сообщил:
    — Профессор просил доставить вас прямо к нему.
    — Подождет. Вначале заедем в лабораторию.
    В лаборатории я отрыл сейф, достал шприц с микроиммитатором и спрятал его в карман: «Ну что, добренький доктор Шинкель, посмотрим, как ты будешь себя чувствовать в качестве рядовой собаки в упряжке.И не забудь поблагодарить за бессмертие: в той шкуре, что сейчас ты и двух лет не протянешь».
     
     
    Он часто уходит гулять в море. Что-то изучает, коллекционирует свои непостижимые знания, знаки. Тут, на пустынном берегу кроме нас никого нет. Дом, море, наше и мое общее тело, я и Он в одном сознании.
    Иногда у нас дует ветер. В конце августа его порывы приносят холод и влагу.
    Я вхожу. Как Он и предвидел, цепляюсь левой ногой за порог. Я это делаю нарочно, пытаюсь его развлечь. Он знает и, как мне кажется, ценит.
    — Шутку про склероз хочешь? Ну чего молчишь? Или не соскучился?
    Он будет молчать. Он вообще не очень разговорчивый. И Он не соскучился. Часть его эмоций обнулилась и не восстановилась до сих пор. Но надежда есть.
    Я достаю стаканы и разливаю спиртное. Двенадцать стаканов против двенадцати пустых стульев. Кроме меня моих товарищей не может видеть никто.
     
     
     

  Время приёма: 18:35 12.10.2012