o036 Здравствуй, племя младое

    Здравствуй, племя младое

    
    Из дневника Марины (орфография автора, к счастью, почти нигде не сохранена)
    25 сентября
    Меня зовут Марина Петрова, и сегодня я решила вести дневник, потому что в моей жизни произошло удивительное событие! Нет, сразу не скажу, какое. Можно сперва помечтать, что ещё могло произойти. Например, кто-то признался мне в любви! Но это на фик, самой пока никто не нравится, даже Голиков. Или я получила «пятерку» по физике. Или не по физике. По любому предмету было бы круто: алгебре, географии, литературе. Про литру вообще обидно – Лида задала написать «Русская история и русский бунт в творчестве Пушкина». Ну, я перекатала из инета, - жаль, распечатывать не разрешают, столько время потеряла. А она: «Это не твои слова, Петрова! Гипербола! - говорит, - Ты и слов таких никогда не знала». А чего там знать, мы на геометрии учили. И ставит в журнал «двойку». Уж я кхекала, кхекала, - не поддается. Даже на «тройку» не переправила. «Если больна, - говорит, - иди, лечись. Ты, Петрова, в любом случае в восьмом классе человек лишний».
    А вот ошибаетесь вы, патриарх любимой школы. Или – матриарх? Самая старая училка, короче. В обед сто лет, и сто лет всех литературе учит. Я тоже считала, что живу на свете зря: в школе-то понятно, но и дома никому не нужна. Папа всё время разговаривает по телефону, а мама - рисует. Папе можно хотя бы позвонить, а с мамой сложнее: в последний раз мы с ней тесно общались, когда она рисовала картину у меня на спине. Но у неё уже другое увлечение: теперь она рисует иконы на яйцах. На куриных, конечно, но всё равно, я ей в этом деле без надобности. Друзей, кроме Аськи и Ленки,  у меня много, полный «вконтакт», но что это за люди, кто их знает? Ты к нему со всей душой, а он – фейк, питерская пенсионерка с фотографией трэш-модели. Тоже мало удовольствия.
    Но теперь я всё про себя поняла! Это и есть – то самое удивительное событие. Прошла в интернете два теста и узнала, что я – ребенок-индиго! То есть, значит: человек будущего! Мы, индиги, пришли в этот мир, чтобы нести светлое и доброе! Мы готовим человечество к двадцать первому веку! Вот и я буду всех готовить: и родителей, и Лиду, и даже зануду Голикова. Ну и что, что он отличник уже семь лет? А зуб даю, никакой не индиго. Потому что индиги – они непослушные, неуживчивые и всем мешают. Вот – точно, как я.
     
    Прицелившись, Марина с силой выплюнула жевательную резинку и – надо же! – действительно, попала в ободранный кирпич.
    - Ась, чего будет на контрольной?
    - Не знаю.
    - А-ась?
    - Ну, не знаю же! Я так не могу, - белобрысая Ася пожала худыми плечами. – Про контрольные у меня не получается. Вот кто на футболе победит – могу сказать.
    - Кому нужен твой футбол? Я же не пацан. Аська, сколько лет мы дружим – ни разу ты ничего полезного не предсказала. Это горе одно, а не способности.
    - Ну, - Ася наморщила лоб, - кажется, что в следующем году у нас будет другая классная…
    - До следующего года ещё надо дожить. Вот, посмотри на Ленку, она вообще кандидат на вылет. Лен?
    - А? Не, я просто…
    - Господи, не подруги, а… Ась, ну хоть какой вариант легче? На какой ряд садиться?
    - Не знаю. Ничего не представляется. Смотри, кажется, закончилась физра. Отбегали, строятся.
    - Ладно, - Марина встала, подняла с земли джинсовую сумку, отряхнула. – Пошли в школу. Лен! Пошли, говорю!
     
    Из дневника Марины
    30 сентября
    Сегодня суббота, и я кое-что задумала, но нужны деньги. Пришла к маме, но она только руками машет: не мешай. При этом в руках кисточка, а у меня футболка с Бартом Симпсоном, спасибо большое! Вовремя убежала. Пошла к папе: он по телефону разговаривает. Ну, мне это надоело, я кхекнула, у него сеть отключилась. Думаете, он на меня посмотрел? Нет, стоит, на кнопки жмет, ничего не понимает, вообще в шоке. Чуть не спросил: Марина, сети нету, как жить дальше? Говорю: «Пап, тут такое дело, я, оказывается, ребенок-индиго, несу в мир светлое и доброе, и мне надо создать партию для объединения таких, как я. Отличать друг друга мы будем по цвету волос, поэтому дай шесть тысяч, а в салон я уже записалась». Папа, конечно, ничего не понял, - у него телефон сдох, какие партии в такое время! – но про шесть тысяч уловил и дал безропотно. Видимо, очень был подавлен. Я ещё сказала: «Если позвонят из салона разрешение спросить, говори «да», и всё, понял?» и кхекнула, включила ему сеть. Телефон зазвонил, папа ожил и сразу про меня забыл. А про шесть тысяч я загнула, пяти мне хватит, поэтому сейчас ухожу с девчонками в МакДональдс! Пока-пока, дневничок, чмоки-чмоки!.. Убегаю.
     
    - Марин, - Голос Аси дрожал. Да и вся она дрожала – выскочила на улицу в тонкой ветровке. – У меня предчувствие. Что-то с Ленкой.
    - Блин. Что именно? И где она?
    - Не пойму, но она на крыше. В «Звездолетах», там, где смотровая площадка.
    - Блин, нам туда бежать минут пять. Ну, чего стоишь? Давай!
    Отдышавшись в лифте, они выскочили на крышу и сразу же заметили одинокую фигурку. Девочка стояла на самом краю, за металлическими перилами. Медленно и словно задумчиво, она подняла руки…
    - Вот же ё-моё! – Марина кашлянула, и девочку словно что-то с силой ударило в грудь, перебросив через ограду на мокрый плиточный пол.
    - Эй, вы чего? – она повернулась к подругам и встала, потирая ушибленную пятую точку. – Больно же!..
    - Не, ну дура! А так было бы не больно? – Марина остановилась и наклонилась вперед, опираясь руками о колени и тяжело дыша, как стайер после дистанции. – Погоди…
    - Девчонки, у меня… вот, - Лена вытянула вперед руку и растопырила пальцы. Между ними натянулась тонкая сероватая пленка, блестящая и мокрая, как разводы мазута на воде.
    - Ну, и фиг с ним, - сурово ответила Ася, поглаживая Маринку по спине. – Просто никому не показывай, может, пройдет. У некоторых вон вообще – ноги волосатые! И ничего, живут, с крыш не прыгают.
    - Не, я просто… - Лена замолчала.
    - Блин, а я пересрала конкретно, - Марина выпрямилась, покачала головой. – Все силы на тебя израсходовала. Всё, бабы, теперь несите меня домой! Разрешаю волоком!
    Они втроем засмеялись.
     
    Из дневника Марины
    2 октября
    В школе, конечно, скандал. Вот любят они – из-за ерунды. Только ногти черным накрасишь, или шрам нарисуешь на щеке, - сразу: Петрова, к директору! Ну, а чего директор? Глаза закатывает, конечно, но это ей по должности положено. Встретились бы в трамвае – внимания не обратила бы на мою прическу. А сейчас: «Ах, школа!.. Ты в школе!.. Ты, - говорит, - Петрова, почему покрасилась в такой красный цвет? Как тебе, - говорит, - родители разрешили?» «Вот так, - отвечаю. – Папе из салона звонили, он разрешение дал, всё по закону. И деньги папа дал, всё путем. А знаете, - говорю, - почему?» Ну, она не знает, конечно. «Я, - говорю, - ребенок-индиго. Поэтому мне так сложно в вашей стандартизированной школе. Я – человек будущего и несу доброе и светлое. А красный цвет волос – это наш, индиго, отличительный признак…»
    Не дала закончить: «Ты, Петрова, несешь чушь, а не светлое. Индиго – это не скандалисты, а дети, обладающие уникальными способностями. Они могут двигать предметы силой мысли, зажигать огонь взглядом… Вот ты такое можешь?» Ну, я немного удивилась, говорю: «Что, нужно в школе пожар устроить? Для этого и спичек хватит». «Прекрати, Петрова», - замахала на меня руками. «Сейчас, - говорит, - я тебе устрою эксперимент». Положила листок с надписью «Отчет» на край стола. «Садись. Давай, сталкивай силой мысли эту бумажку на пол», - а сама раскрыла папку и читает. Я смотрела на отчет, смотрела, уговаривала его и так, и этак, - не летит, мерзавец! Даже не шелохнулся. А директриса вроде не следила; я тихонько кхекнула – листок упал. А она: «Всё слышу, Петрова! Ты дунула на него – а надо было мыслью!..» Да, точно, когда я кхекаю, звук получается, словно кашлянула. Но не дула, клянусь, что не дула! Директриса сняла очки и молчит. А потом вдруг: «Петрова, - говорит, - ты не волнуйся. Всегда бывают такие дети, как ты: активные, сложные, без царя в голове. Ты не переживай. Никакие индиго здесь ни при чем, подрастешь, перерастешь – и всё будет хорошо. Может, ещё знаменитой станешь, с такими-то родителями. Только давай без экстремизма, ладно? А то ты и панк, и гот, и ванилька, за тобой не успеешь. Договорились? Иди, Петрова. Кармиго ты моя».
    Вот про кармигу я не поняла. Но родаков в школу не вызвала, - уже хорошо.
     
    - Марин, ты можешь так сделать, чтобы он ушел от мамы?
    - Я всё могу, - Марина легкомысленно похлопала накрашенным веком. – Не, красные тени – это жесть! Дай ватку. А чего, не нравится он тебе? Или ты что-то чувствуешь?
    - Вроде да, - Ася задумчиво прижала руку к груди. – Чувствую… вроде что-то плохое. А иногда – хорошее. Знаешь, мы раньше спокойно так жили. Всё было хорошо. А теперь мама постоянно волнуется. Ну его, пусть будет, как раньше.
    - Тогда, - ватка полетела под раковину, - пошли. Повезет, встретим его у дома. Ле-ен! Лена! Ты вообще слышишь что-нибудь, или нет?
    - Да нет, я просто… - Лена слезла с подоконника. – Прикиньте, девка читала журнал под фонарем, и я видела все страницы…
    - Ой, ладно заливать. Лучше бы ты ответы в шпорах видела. Пошли, у нас есть дело.
    На улице темнело. В воздухе кружились первые снежинки, таяли на лице, губах, в мокрой грязи. Ася сняла перчатку и протянула им ладонь.
    - Декабрь будет холодным, - внезапно сказала она, мечтательно прикрыв глаза. – Будет много снега, ледяные горки…
    - Не вижу причин для радости, - буркнула Марина. – Ты лучше определи, где он. Дома, или ещё не пришел с работы?
    - Кажется… Ой! – они только выдвинулись из-за угла дома, как Ася рванула обратно, увлекая за собой подруг.
    - Ты чего?
    - Там он… они с мамой.
    - Где? – Марина недоверчиво высунула голову.
    Метрах в десяти от них, в аллее, обнявшись, стояли двое. Снежинки, подсвеченные дальними фонарями, медленно падали на них, замирая на шапках, куртке, воротнике длинного пальто и превращая пару в белую скульптуру.
    - Ну, чего? – спросила Марина.
    - Не знаю, - в голосе Аси послышались слезы.
    - Но ты что-то чувствуешь?
    Первый снег танцевал. Его становилось всё больше, он отвоёвывал себе место на тротуаре, на бордюрах, цеплялся за ветки деревьев. Зимняя ночь опускалась на город.
    - Может, не надо ничего делать? – бессильно спросила Ася.
    - Может, и не надо, - неожиданно согласилась Лена.
    Марина посмотрела на подруг.
    - А по-моему, ноябрь будет тоже холодным, - и улыбнулась.
     
     
    Из дневника Марины
    10 декабря
    Ни за что не поверите, где я сейчас! В больнице с переломом! Йо-хо, месяц дома! Но сейчас всё по порядку расскажу.
    Сегодня последним уроком была литература. Ну, Лида, как всегда, обалдела: целую страницу из «Мцыри» задала! Не, целую страницу, когда там даже название запомнить невозможно! И никто не выучил. Я тоже, конечно, но я «двоек» не боюсь, они не могут повлиять на мое предназначение. А эти – как шакалы: и не учат, и боятся. Договорились между собой говорить, что она не задавала. Вот Лида вызывает кого-то к доске, а он: «А чо, вы не задавали». И весь класс: «Вы не задавали!»
    Не, может, надо было что-то сказать. Не то, чтобы я испугалась, это не мой случай: пара ударов в репу ещё в  четвертом классе, и с тех пор никаких проблем. Мирно сосуществуем, больше никто меня не трогает. Но ведь Лида – не маленькая, должна сама разбираться. Вот, не разобралась.
    А что она вообще ждала от нас? Что мы возьмем и «Мцыри» выучим? Да кто он нам такой, парень этот? Это в её детстве Мцырь был героем и почти братом, а в нашем – иностранец, дикий предок Саакашвили. Села, заплакала. «Вы, - говорит, - фашисты». Просто старушка. Волосы белые, заколоты в пучок тремя шпильками, кожа на руках дряблая, в темных пятнах. Было неловко на это смотреть, всё же я должна нести доброе… но пока я думала, она встала и ушла. Мы посидели ещё немного, и урок закончился.
    И вот тогда я заволновалась. Чувствую: что-то не так. Что-то с Лидой. Заглянула в учительскую – нет её. Вернулась в кабинет – закрыт. Я – опять в учительскую: ушла, говорят, домой Лидия Ивановна. А мне от этих слов ещё хуже.
    Я – на улицу. Направо, налево – ну, куда, хоть в какую сторону? Как-то чувствую: к дороге. И побежала. Блин, как же я побежала!..
    Вылетаю за угол школы – вон она, Лида! Ссутулилась, нос на груди спрятала, и чешет на проезжую часть. И так-то ничего не видит в своих телескопах, а ещё ревет наверняка. У нас дорога без перехода, потому что спокойная. То есть, две минуты ждешь – спокойно переходишь. Но не сейчас. Сейчас на Лиду катит Икарус, - огромный такой, с кишкой посредине. Кто-нибудь проверял тормоза Икаруса на декабрьской дороге?
    «Лидия Ивановна! – ору я, - Лидия Ивановна!» Не слышит. А Икарус едет. «Лидия Ивановна!»
    От отчаяния я как-то машинально кхекнула мужчине, который там рядом стоял, у киоска. И он прямо прыгнул в два шага и Лиду почти из-под колес выдернул. А я растерялась и растянулась на льду. Черт, как ноге было больно! Даже в голос закричала.
    Тут Лида меня услышала, вернулась, добрые люди кружочком встали, вызвали ко мне «скорую». Пока я ждала очереди в травмпункте, приехали родаки: и мама взволнованная, без кисточек, и папа без телефона. Рентген нашел трещину… ой, ладно, наврала про перелом, но трещину тоже гипсом лечат, и тоже месяц дома! Йо-хо!
    Но свое предназначение я решила поменять. Во-первых, быть индиго совсем неинтересно: ничего не происходит, а до будущего ещё очень  далеко. Во-вторых, в красный цвет никто больше не покрасился, создать партию у меня тоже не получилось. А в-третьих, мне всё равно надо перекрашиваться в шатенку, потому что я решила стать эльфом. А эльфов с красными волосами не бывает, только гномы, - спасибо, не надо! И ещё: хочу остренькие ушки. Для этого их нужно чуть-чуть надрезать сверху…
     
    Лена толкнула дверь и вышла на крышу.
    Хорошо, что хоть сейчас никто не увязался. Ежась от ледяного ветра, она спокойно подошла к краю и перегнулась через перила.
    Высоко, но видно всё отлично. Воробьи клюют крошки, кошка тащит мышь от служебного входа столовки, вон идет физик, из кармана торчит журнальчик… Ого, ей кажется, или там действительно кусок голой женской грудки?
    Лена перелезла через ограждение и стала поудобней, опираясь о него спиной. Растопырила пальцы. Полюбовалась. Потом подняла руки.
    По бокам тотчас же появилась серая пленка, только более плотная, звенящая, как мембрана. Ветер стукнулся в неё и отскочил, удивленный. Лена немного наклонилась вправо, потом влево, привыкая к своей новой силе и радуясь ей. Нет, она была не бабочкой, не беззащитным мотыльком, - а грозным наездником, готовым оседлать любого скакуна.
    И этот зимний ветер.
    Она сделала шаг вперед и полетела.