Эра Мориарти. ДЕЛО С ТРЕНОЖНИКАМИ (полная версия)

    Эра Мориарти. Дело с треножниками
    
    
    
    
    - Как по-вашему, что самое странное во всей этой истории, Ватсон?
    
    
    Скрипучий голос великого сыщика вывел меня из состояния созерцательной задумчивости, в которую я был погружен видом, что открывался из окна салона пассажирской гондолы «Графа Цеппелина».
    
    
    Я пожал плечами.
    
    
    - Просветите меня, друг мой, - отозвался я, наливая нам обоим шерри в хрустальные бокалы.
    
    
    - Самое странное то, что мои услуги понадобились короне именно тогда, когда мы с вами нежданно-негаданно решили вдруг вернуться в Туманный Альбион после стольких лет отсутствия, - сказал Шерлок Холмс, принимая свой бокал. - Я вижу в этом нечто большее, чем просто совпадение. Вы так не считаете, Ватсон?
    
    
    - Вы по прежнему верите в теорию всемирного заговора, Холмс, старина? - я не сдержал улыбки. - Во все эти многоходовые комбинации с участием тысяч разновеликих фигур по всему свету, в растянувшиеся во времени интриги, что затеяны давным-давно, настолько давно, что люди, положившие им начало, давно уже мертвы, и некому пожинать плоды семян зла, рассеянных по всему миру на стыке столетий?
    
    
    Холмс едва притронулся к вину. С самого момента, когда наше судно вошло в воздушное пространство Британии и посыльный вручил сыщику адресованную ему телеграмму, мой друг погрузился в столь знакомое мне странное состояние души, которое было именно тем вариантом сочетания сосредоточенности и рассеянности, что присуща людям абсолютно поглощенным каким-то одним делом, делом, которое занимает их настолько, что весь прочий мир перестает для них существовать.
    
    
    - У сеятелей всегда найдутся благодарные последователи, которые с готовностью воспользуются результатами их трудов, - ответил он. - Помните, Ватсон, что ничто на этом свете не возникает из ничего и не пропадает бесследно, и каждое, абсолютно каждое действие имеет свое последствие, пусть даже и удаленное во времени. И, если оглянуться на события прошлого, приглядеться попристальнее к тому, что происходит в мире сейчас, наложить одно на другое и экстраполировать обнаруженные тенденции в будущее, мы с легкостью сможем обнаружить во всем этом некую систему. Любой здравомыслящий человек с острым умом, мало-мальски умеющий им пользоваться, способен, вооружившись машиной Бэббиджа и проведя необходимые подсчеты, с легкостью обнаружить существование некоего генерального плана, которому подчинено развитие цивилизации в последние десятилетия.
    
    
    - Вообще-то это называется паранойей, друг мой, - улыбнулся я. - И поиски доказательств существования вселенского заговора обычно приводят большинство соискателей в стены Бедлама.
    
    
    - Я вовсе не большинство, Ватсон, и вам это прекрасно известно, - возразил Холмс. - В ближайшие часы я сумею доказать вам вашу неправоту, и для этого мне не понадобятся ментальные костыли в виде счетной машины. В прошлом мы с вами не раз сталкивались с тем, что не связанные между собой на первый взгляд преступления при рассмотрении их под нужным углом становились вдруг частью единой мозаики, а грозные преступники оказывались лишь марионетками в руках умело прячущегося за ширмой кукловода
    
    
    - Единственный известный мне кукловод подобного таланта мертв уже четверть века, друг мой, и вам это прекрасно известно.
    
    
    Вгляд Холмса унесся в прошлое. На некоторое время наступила тишина, нарушаемая лишь едва слышными разговорами в салоне и негромким шумом воздушных винтов, который за время полета сделался лишь еще одной частью общей обстановки, как и легкая дрожь палубы под ногами.
    
    
    - Тело так и не нашли, - сказал он наконец. - Я склонен был подозревать мистификацию сродни своей собственной, однако все последующие годы могучий ум профессора так и не дал о себе знать воплощением в жизнь своих желаний. О том, насколько трудно держать под ментальным контролем деятельность столь совершенного прибора, как мозг, подобный мозгу Мориарти и моему собственному, мне известно не по наслышке. Периоды бездействия, особенно бездействия вынужденного, изнуряют рассудок сильнее, чем отсутствие наркотика - душу зависимого от него человека. Замаскировать же деятельность столь мощного и амбициозного интеллекта практически невозможно, ибо это потребует усилий, значительно превосходящих по своей цене ценность скрываемого. Так что до недавнего времени я склонен был считать, что профессор действительно мертв.
    
    
    - До недавнего времени? - Я скептически приподнял бровь.
    
    
    - В последние годы я почувствовал появление неких настроений в обществе. Настроений, сходных с теми, что присутствовали в жизни общества на рубеже столетий. Рябь на воде, расходящаяся от брошенного камня. Вибрации нитей паутины, связывающих воедино события, явления и людей, не имеющих между собой, на первый взгляд, ничего общего. С каждым годом вибрации эти становятся все настойчивее, и у меня все сильнее желание выяснить, кто сидит в центре этой раскинутой на всеь мир паутины, и познакомиться с ним поближе. Впрочем, возможно, что и знакомиться не придется.
    
    
    - Я не верю в призраки, - ответил я. - И призраков прошлого это касается в полной мере. Думаю, просто подросло и вошло в силу новое поколение криминальных гениев — молодых, образованных, амбициозных — и безликих в той же мере, как и профессор. В наше время им даже не обязательно становиться преступниками — достаточно занять нужное положение в обществе. Вы не обращали внимания, сколько молодых людей появилось в последнее время на руководящих постах? Вот они, герои этого времени — молодые хищники, карьеристы и честолюбцы, всеми силами старающиеся достичь собственного благополучия. Да, в одном вы правы, мой друг. Наступило время, которое я не побоюсь назвать Эрой Мориарти. Покойный профессор чувствовал бы себя в нашем современном обществе как рыба в воде. Крайне опасная хищная рыба.
    
    
    - Все так, друг мой. Вы, как и всегда, умеете точно отследить очевидные тенденции в современном обществе, и изложить их четко и ясно. Благодаря вам я всегда в курсе общественных настроений. Вы — моя лакмусовая бумажка, Ватсон. Кстати, о бумажках.
    
    
    С этими словами Холмс извлек из кармана жилета бланк телеграммы и, водрузив на нос очки, в который уже раз пробежал глазами его содержимое, после чего взгляд его сделался отрешенным, и великий сыщик впал в глубокую задумчивость. Потягивая шерри, я наблюдал за ним, стараясь не нарушить его сосредоточенности заданным не ко времени вопросом.
    
    
    Делиться со мной содержимым телеграммы Холмс не спешил. Я же не настаивал на излишней откровенности. Весь мой опыт показывал, что в нужное время великий сыщик и сам расскажет мне все, что мне необходимо знать для того, чтобы быть ему полезным в ведении дела — а также для отражения в моих записках, которые я, являясь единственным биографом Холмса, продолжаю делать вот уже много лет подряд.
    
    
    Не скрою, отчасти успех этих записок, на публикацию которых у меня заключены контракты с наиболее престижными издательствами Старого и Нового Света, позволил нам предпринять наше совместное кругосветное путешествие, которое как раз сейчас подходило к концу, завершаясь там же, где и началось пять лет назад.
    
    
    В Лондоне.
    
    
    Дом, милый дом! До чего же приятно будет в него вернуться!
    
    
    Холмс расположился в кресле напротив. Любому другому человеку его поза показалась бы совершенно неудобной.
    
    
    Сыщик сидел в кресле скрючившись, словно рак-отшельник, не желающий покидать уюта своей гостеприимной раковины. Квадратный подбородок касался груди, голова была втянута в плечи, локти упирались в подлокотники. Длинные тонкие пальцы нежно оглаживали чубук трубки. В движениях этих не было ни грана нервозности, хотя Холмс с самого утра не был в курительной комнате — единственном месте на борту «Цеппелина», где только и можно было предаться сему пороку без опасности для воздушного судна и его пассажиров. Курение табака давно уже стало для сыщика скорее способом концентрации, нежели действительной зависимостью.
    
    
    Бесцеремонно вытянув длинные ноги в проход, Холмс предоставил прогуливающимся по салону пассажирам преодолевать это препятствие самостоятельно. Дамы в платьях с кринолинами бросали на него неодобрительные взгляды, когда им приходилось приподнимать юбки до щиколотки и тянуть вверх колени. Впрочем, пара джентльменов, по виду типичных забияк со Стрэнда, попытавшихся нарочно споткнуться о ноги Холмса, внезапно обнаружила, что препятствие, столь раздражающее их утонченные натуры, в последний миг куда-то исчезло, заставив их едва не потерять равновесие. Багровея лицами и беззвучно бранясь, джентльмены, расчитывавшие на добрую лондонскую ссору, были вынуждены продолжать бесцельное хождение по палубе, которому предавались уже не один час.
    
    
    «Граф Цеппелин» кружил над столицей Империи третий час подряд в ожидании разрешения на посадку. Все чемоданы давно были сложены, книги, взятые с собой в полет, прочитаны, алкоголь до причаливания был под строгим запретом, и заняться было решительно нечем.
    
    
    Глаза великого сыщика за дымчатыми стеклами очков были полуприкрыты. До самого момента, когда он заговорил, обращаясь ко мне, я был убежден, что он находится в состоянии медитации — а возможно, и просто дремлет, как и принято делать в послеполуденный час в нашем с Холмсом возрасте.
    
    
    Я вновь вернулся к созерцанию бескрайнего скопления разновеликих фуллеровских куполов далеко внизу. Этому занятию я предавался вот уже который час подряд. Зрелище поистине зачаровывало.
    
    
    Сверкающую, подобно друзе горного хрусталя, неоднородность лондонской Кровли здесь и там нарушали волнующиеся на ветру кроны городских парков в осеннем убранстве, шпили соборов да извилистая темная полоса Темзы, перечеркнутая местами прозрачными трубами железнодорожных и автомобильных мостов. Воздушные налеты последней войны оставили свои следы в вспененном пространстве крыш. Местами в бескрайнем сопряжении полупрозрачных пузырей зияли проломы. Никто не спешил их заделывать — слишком немного времени еще прошло с той поры, когда смерть сыпалась с неба черным снегом, и слишком тяжким бременем для истерзанной войной экономики даже столь могущественного государства, как Великая Империя, было восстановление прежних блеска и великолепия.
    
    
    Из обширного пролома в Кровле прямо под танцующим в турбулентных потоках «Цеппелином» торчал ржавый остов небесного левиафана. На опаленной перкали хвостового оперения явственно виднелись кайзеровский орел и черный паук свастики.
    
    
    Следы минувшей войны виднелись повсюду. Обугленные стены полностью выгоревших домов таращились слепыми провалами окон на усыпанные битым кирпичем пустыри на месте кварталов лондонского Сити — там, куда пилоты германских аэропланов кидали каролиниевые бомбы несколько лет назад. Кое-где сквозь бреши в Кровле в небо, и без того полное изрыгаемых вентиляционными трубами городских испарений, до сих пор поднимались столбы дыма и пара, зловеще подсвеченные снизу негасимым пламенем ядерного распада. Казалось, цепная реакция в полных огня кратерах на местах взрывов будет идти бесконечно — за прошедшие годы жар, исходящий от жерл рукотворных вулканов, не уменьшился ни на градус, и никто из уцелевших жителей этих районов не спешил возвращаться на насиженные места.
    
    
    Рассветное небо над Лондоном было полно хаотического движения. Сотни летательных аппаратов двигались одновременно во всех направлениях. Бипланы лондонского аэротакси ежесекундно взлетали с рельсовых направляющих и совершали посадку на предназначенных для этого участках Кровли. Громоздкие красные даблдеккеры линий регулярного сообщения развозили в противоположных направлениях рабочих дневной и ночной смены сотен фабрик столицы, и лучи поднимающегося солнца играли алыми отсветами на крутых боках небесных великанов. Частные аэропилы кишели в воздухе, трепеща ритмично взмахивающими крыльями. Тысячи воздушных винтов месили крыльчатками лопастей лондонский смог.
    
    
    Причальные мачты летного поля Хитроу принимали до десяти воздушных кораблей за час, но не в силах были справиться с потоком прибывающих дирижаблей. Раз в четверть часа капитан «Графа Цеппелина» обращался к пассажирам, сообщая о подвижках в небесной очереди. Сейчас «Цепелин» был третьим в очереди на посадку, и радиус описываемых им над столицей величественных кругов значительно уменьшился. Судно держалось поближе к мачтам, и публика приникла к окнам, силясь разглядеть внизу хоть что-нибудь, способное пролить свет на причины внезапной задержки прибытия.
    
    
    Причины эти, впрочем, на мой личный взгляд были весьма просты. В настоящий момент все причальные мачты аэропорта были заняты обманчиво тяжелыми телами дирижаблей, выкрашенных в невзрачный серо-голубой цвет, призванный прятать воздушный корабль в небе от глаз возможного наблюдателя. Еще несколько таких кораблей барражировали в отдалении над лондонским центром, и орудийные порты их боевых галерей зияли зловещей чернотой. Вывернув шею, я смог разглядеть несколько неприметных серо-голубых силуэтов высоко над городом, выше уровня всех транспортных коридоров столичного неба.
    
    
    Военные. Армия Ее Величества взяла контроль над городским небом в свои руки. И, судя по тому, как бодро шла высадка солдат с причаленных транспортов, уже совсем скоро возьмет под контроль и все происходящее на земле.
    
    
    Знать бы еще, чем вызвано столь явственное оживление военных. Я открыл было рот, чтобы задать соответствующий вопрос своему другу, но он опрередил меня.
    
    
    - Взгляните вон туда, Ватсон. Да-да, на северо-восток. В направлении Паддингтона и нашего с вами дома. Там, между массивами парков — видите?
    
    
    Не очень-то надеясь на свое зрение, в последние годы не раз подводившее меня в ответственный момент, я вооружился сильным биноклем. Сначала я не видел решительно ничего. Потом разглядел на фоне тусклого золота и багрянца крон буков и вязов некую бесформенную массу, возвышающуюся над деревьями и домами. Полчища птиц кружили в небе над парками, и сквозь их мельтешение виднелось покачивающееся на ветру черно-белое веретено полицейского аэростата, вставшего на якорь неподалеку. В сравнении с загадочным предметом, которое скрывало растянутое до земли и прихваченное здесь и там веревками огромное полотно, аэростат выглядел миниатюрным. Предмет возвышался над Кровлей и на глаз равнялся по высоте собору Святого Павла — а возможно, и превосходил его.
    
    
    - Что бы это могло быть, Холмс? - спросил я, не отрываясь от окуляров.
    
    
    - Давайте-ка попросим стюарда принести утренние газеты, - услышал я в ответ. Голос сыщика был совершенно спокоен.
    
    
    Несколько минут спустя мы уже шелестели еще теплыми листами только что отпечатанных в судовой типографии газет, которые были получены из редакций по радиотелеграфу ночью.
    
    
    Передовица «Таймс» освещала успех доктора Кейвора и его команды, которые готовы были уже на следующей неделе предоставить вниманию всех заинтересованных лиц плод своих многолетних усилий. Под сводами Хрустального Дворца в Банхилле Кейвор собирался представить публике детище Британского Общества Звездоплавателей — аппарат, способный пронести человека сквозь толщу земной атмосферы в безвоздушное межпланетное пространство, используя для этого принципиально иную технологию, нежели разработанные русскими учеными Циолковским, Цандером, Лосем и Туманским ракетные корабли, испытания которых сейчас также входили в финальную фазу.
    
    
    На страницах «Обсервер» королева отзывалась о перспективах освоения иных миров скептически: «Зачем нам подвергать себя опасности новой войны с обитателями Марса, едва пережив прошлую войну миров?»
    
    
    Самой интересной заметкой в «Дейли Телеграф» было сообщение о наблюдавшемся вчера в небе над Ла-Маншем атмосферном феномене. Пилоты звена бипланов береговой обороны стали свидетелями падения в воды пролива некоего предмета, который они в один голос называли не иначе, как «зеленой кометой». При этом, с их слов, прежде чем кануть в свинцовые волны, странное небесное тело предпринимало попытки маневрирования в атмосфере. Военные психиатры признали пилотов вменяемыми, окулист Королевского госпиталя, подтвердив исключительное здоровье глаз летчиков, исключил возможность оптического обмана. Объективно настроенные скептики из правительственных кругов настаивали на версии лунного света, отраженного метеозондом и преломленного пузырем болотного газа. В настоящее время к месту падения неопознанного объекта направлялись две субмарины флота ЕКВ.
    
    
    «Полицейская газета» отмечала прокатившуюся по марсианским гетто Англии и Уэльса волну беспорядков. Причина недовольства головоногих осталась неясна. Полиция взяла ситуацию под контроль без использования специальных средств.
    
    
    В пику основному печатному органу полицейского управления красная «Морнинг Стар» выступила с оголтелой проповедью борьбы марсиан за свои ущемленные права и обратилась ко всей прогрессивной общественности Соединенного Королевства с призывом поддержать несправедливо угнетаемых переселенцев с Марса в их протесте.
    
    
    «Файненшнл Таймс» обрушивала на читателя каскад малопонятных цифр, прогнозы роста и падения индексов и котировок, интервью с влиятельными персонами мира денег, призывавших покупать и продавать акции обществ с совершенно ниеизвестными мне названиями. Пролистав ее, я понял, что не понимаю ровным счетом ничего в современной экономике, списав это на длительность нашего с Холмсом отсутствия на родине.
    
    
    «Иллюстрейтед Лондон Ньюз» в статье без иллюстрации сообщало о готовящемся открытии колоссального памятника королеве Виктории у Букингемского дворца, который являлся даром городу Лондону от королевской семьи и данью уважения великой регине, именем которой была названа целая эпоха в истории не только Великобритании, но и всего мира в целом.
    
    
    В глубоко презираемом мною за необоснованно злую критику моих собственных записок «Лондонском книгочее», издании столь же скучном, как и те графоманские труды, которые он освещал, была набранная крупным кеглем короткая заметка, гласящая, что известный американский литератор Э.Р.Берроуз приглашет всю просвещенную публику на творческую встречу, которая состоится в книжном магазине «Симпкин и Маршал», где вниманию поклонников таланта будет представлен новый роман его столь популярного цикла о марсианских приключениях Джона Картера. Газета делилась с читателями сведениями о том, что творчеством м-ра Берроуза не на шутку увлечена сама Королева. Обсуждался вопрос, позволят ли рамкит приличий ей посетить встречу с любимым писателем, или же он сам будет удостоен чести аудиенции с королевской семьей в их резиденции.
    
    
    Больше ничего интересного в свежей прессе не нашлось.
    
    
    Холмс уже давно утратил интерес к чтению, небрежно свалив газеты на журнальный столик. Дождавшись, когда я переверну последнюю страницу, он нетерпеливо побарабанил пальцами по колену.
    
    
    - Скука смертная, - сказал он. - Такие новости в первую очередь говорят об отсутствии новостей. Впрочем, это показатель стабильности в государстве и обществе.
    
    
    Я кивнул.
    
    
    - Вынужден согласиться с вами, друг мой. Меня не покидает чувство, что мы с вами никуда и не уезжали на все эти годы. Меняются названия фирм и имена политиков, но Британия по-прежнему кажется оплотом стабильности в этом мире.
    
    
    - Ага! Вот тут-то я вас и поймал, дорогой доктор! - воскликнул вдруг Холмс и расхохотался. - Вы все тот же Ватсон, неспособность которого порой сложить два и два дает мне некоторую надежду на то, что мой мозг по-прежнему работает чуточку лучше мозга стандартного обывателя.
    
    
    Я давно уже научился не обижаться на бестактные высказывания моего друга. Вот и на сей раз позволил себе лишь ироничную улыбку.
    
    
    - Вы, разумеется, просветите меня о всей бездне моих невежества и не наблюдательности, Холмс? - только и спросил я со всем возможным смирением в голосе.
    
    
    Как и все гении, великий сыщик любил лесть. То, что он способен был распознать ее с полуслова, ничуть не мешало ему получать удовольствие от ее выслушивания.
    
    
    - Вне всякого сомнения, - ответил Холмс. - Но не сразу и не вдруг, мой милый Ватсон. Мне бы хотелось, чтобы вы продолжили развивать в себе те способности к дедукции, которые не раз проявляли после нашего знакомства.
    
    
    - Безусловно, я приложу к этому все усилия, как и всегда, - усмехнулся я. - Однако с годами человеческий разум лишь все больше закосневает в собственных заблуждениях, а я не блистал способностью сопоставлять факты и будучи в расцвете сил. Смею вам напомнить — мы с вами давно разменяли седьмой десяток, друг мой.
    
    
    - Вздор! - вскричал Холмс. - Не пытайтесь убедить меня в том, что вы одной ногой в маразме, Ватсон. Ни за что не поверю. А что до умения делать верные выводы из очевидных и неочевидных фактов - ваша профессия сама по себе предполагает подобный стиль мышления. Вы же врач, Ватсон, пусть уже и не практикующий! Искусство постановки правильного диагноза во многом сродни работе сыщика. И тот, и другой должны верно определить убийцу — только в вашем случае это болезнь, а в моем — человек.
    
    
    - Что ж, вы, как всегда, правы, Холмс, - сказал я. - Не вижу смысла не соглашаться с очевидным. Сделаю все, что в моих силах, чтобы не разочаровать вас в себе на склоне лет. Но пока мне не известно ни одного факта. Ведь даже содержание полученной вами телеграммы вы пока держите от меня в секрете, а в газетах, как вы имели возможность убедиться и сами, нет и намека на преступление, которое заслужило бы вашего внимания.
    
    
    - Нашего внимания, Ватсон, - поправил меня Холмс, многозначительно подняв палец. - Насчет газет вы, разумеется, заблуждаетесь. Впрочем, это простительно, ведь у вас не все карты на руках. Один момент.
    
    
    С этими словами он бодро отстучал ключом карманного телеграфа короткое сообщение. Через несколько секунд аппарат отозвался мелодичным звоном, оповещая, что сообщение получено адресатом, а еще через несколько секунд разразился трелью ответного послания, воспринять которое на слух я не смог. Ленту же Холмс, небрежно скомкав, отправил в корзину, после чего с крайне довольным видом откинулся в кресле.
    
    
    - Чего же мы ждем? - спросил я его через минуту, полную снедающего меня любопытства. Как и всегда, когда намечалось новое запутанное дело, я чувствовал душевный подъем. Еще не зная сути предстоящего нам с моим другом расследования, я испытывал сильнейшую жажду деятельности. Сила и энергия наполняли меня, заставив позабыть о гнете лежащих на плечах лет. Я чувствовал себя молодым и телом, и душой, словно от момента нашего с Холмсом знакомства и не минуло четыре десятилетия.
    
    
    - Недостающих звеньев газетной мозаики, - ответил Холмс. - Кстати, вот, кажется, и они.
    
    
    Я уже и сам услышал дробный перестук каблучков по паркету палубы. Ему вторил легкий лязг цепной передачи и мягкие шлепки обрезиненных траков о палубный настил.
    
    
    - Доброе утро, джентльмены, - раздался бархатный голосок у меня за спиной.
    
    
    Холмс ответил учтивым кивком. В глазах его танцевали озорные искорки, а тонкие губы старательно сдерживали улыбку.
    
    
    Я неловко повернулся в кресле на голос, и покалеченная спина отозвалась электрическим разрядом боли, скользнувшим вдоль позвоночника. Эхо последней войны. В такие моменты я был рад чувствовать боль. Боль — это удел живых. После всех ужасов мировой бойни, после гекатомб Марны, Ипра и Вердена ощущать себя по прежнему живым было странно — но до чего же замечательное это было чувство! Я сжал в кулак и разжал обтянутые лайкой перчатки пальцы своей правой, механической от плеча, руки.
    
    
    Ни один из нас не прошел сквозь геену Великой войны, не изменившись. Все мы — калеки, увечные кто телом, кто — душой, а кто и душой и телом разом. Мой друг, которого гений его уникального таланта забрасывал в самые странные места воюющего с самим собой мира, тоже был опален огнем охватившего мир безумия, пусть ему ни разу так и не пришлось оказаться даже вблизи передовой за все эти годы. Удел же военного врача — быть там, где кровь, боль, увечья и смерть. Подобное способно закалить самую ранимую душу, но в то же время постоянное соседство смерти, и смерти страшной, превращает в романтика самого закоренелого циника.
    
    
    Романтик в моей душе затрепретал от сладкого звука голоса, раздавшегося у меня за спиной. Циник же отпустил сальную шутку начет седины и беса — к счастью, не сделав ее достоянием ничьих более ушей, кроме наших собственных. Помимо своей абсолютной неуместности, шутка еще и не соответствовала действительности — никакой седины не было и в помине. Со времен Великой войны мой череп был совершенно гладок, и брови, усы и борода давно перестали расти. Единственным действительным плюсом этого было то, что у меня вот уже много лет отсутствовала необходимость в бритье. Своего же отражения в зеркале я давно уже научился не пугаться.
    
    
    - Вот то, что вы просили подготовить, мистер Холмс, - продолжала между тем обладательница этого волшебного голоса. - Впрочем, ума не приложу, зачем вам понадобилось именно это.
    
    
    На столик меж нами упала еще пачка газетных листков поверх уже лежащих там. С первых страниц на нас вызывающе таращились обнаженные красотки с игольно-острыми сосками на впечатляющего размера грудях, застигнутые врасплох в чужих спальнях известные политики в спешке натягивали штаны, а мерзопакостного вида упыри вгрызались полуярдовыми клыками в угодливо подставленные навстречу их алчности и голоду шеи томных молодиц.
    
    
    Я почувствовал, как румянец заливает мои щеки.
    
    
    - И впрямь — что это, Холмс?! - с негодованием спросил я. - Не считаете ли вы оскорбительным — заставлять даму смотреть на это, пусть даже и по долгу службы?
    
    
    - Не думаю, что дама против, доктор, - заметил мой друг, погружаясь в лихорадочное перелистывание дешевой желтоватой бумаги газетных страниц.
    
    
    - Вы совершенно правы, мистер Холмс, - последовал ответ.
    
    
    Развернувшись наконец в своем кресле, я встретил насмешливый взгляд пары самых зеленых глаз, какие мне только приходилось видеть за мою долгую жизнь. Глаза смотрели на меня с миловидного остроносого личика, белую кожу которого усеивала россыпь совершенно очаровательных веснушек. Огненно-рыжие локоны ниспадали на плечи из-под озорной охотничьей шляпки с пером. Зеленый тренчкот с отороченными красным шнуром петлями, отворотами рукавов и воротом плотно облегал стройную фигурку, изрядно натягиваясь на пышной груди. И — о боже, да! - она носила брюки, заправленные в голенища высоких сапог, которые в прошлом, когда все лошади еще не вымерли от Коричневой Чумы, назывались сапогами для верховой езды.
    
    
    - Доброе утро, мисс Хадсон, - выдавил я, как всегда досадуя на неизменно подводивший меня в такие моменты голос. Я знал, что она находит это милым. Вот и сейчас она улыбнулась мне, и я поспешил сказать: - Вы совершенно потрясающе выглядите сегодня, сударыня.
    
    
    - Анжелика, - сказала мисс Хадсон. - Сегодня — Анжелика. Но не старайтесь запомнить этого имени, доктор. Как и все имена этого мира, оно мимолетно и не имеет ничего общего с сутью той свободной личности, каковой я являюсь. А все это навешивание ярлыков, придуманное мужланами-шовинистами, стремящимися поименовать все сущее в мире, не более чем попытка метить территорию, против которой должна уметь выступить каждая прогрессивная женщина!
    
    
    Крайние, а порой и просто абсурдные проявления исключительной независимости характера этой юной особы не переставали озадачивать меня. Холмс же обращал на причуды нашей прекрасной секретарши не больше внимания, чем они того заслуживали. Если я все еще старался запомнить каждое из потока ежедневно, а порой и по нескольку раз на дню, меняющихся имен, уважая стремление юной дамы к самовыражению, то мой друг быстро научился обходиться ни к чему не обязывающими обращениями, вроде «милочка», «сударыня», «юная леди» или просто «мисс Хадсон».
    
    
    Как ни странно, наша юная суфражистка прощала ему подобное поведение. Я с весьма большой долей уверенности подозревал, что причиной тому — искренняя влюбленность мисс Хадсон в кумира своего детства, истории о приключениях которого она слышала от своей бабушки, квартиру которой мы с Холмсом снимали едва ли не полвека назад, в самом начале нашего с ним сотрудничества.
    
    
    Мисс Хадсон прочно вошла неторопливое течение нашей с Холмсом жизни пару лет назад во время нашего путешествия по Американским Штатам, появившись на пороге нашего номера в отеле во Французском квартале Нью-Орлеана, где мы с моим другом вели расследование крайне запутанного дела, основным фигурантом которого был некий мистик креольской крови, отзывавшийся на имя Барон Суббота. Потрясая рекомендательным письмом своей бабушки и свежеотпечатанным дипломом выпускницы Гарварда, новоиспеченный юрист женского пола просто-напросто вынудил нас принять себя на давно пустующее место секретаря. И следует сказать — никогда впоследствии ни я, ни мой друг не пожалели об этом решении.
    
    
    Одним из несомненных достоинств нашей помощницы являлось ее умение управляться с Дороти — картотечным автоматоном с крайне вздорным характером, гордостью нашего гения сыска, который стремился к упорядоченности любого знания и обрел квинтэссенцию этого в сем нелепом предмете.
    
    
    Разработанная в мастерских Томаса Эдисона машина, представлявшая собой гибрид картотечного шкафа, печатной машины с пароэлектрическим приводом, сверхбыстрого бэббиджева исчислителя с алмазными подшипниками в счетных шестернях и валах, а также тележки садовника на гусеничном ходу, была презентована Холмсу американским президентом несколькими годами ранее «за исключительные заслуги перед народом Штатов Северной Америки».
    
    
    Информация, которую хранил в своих тикающих недрах этот ящик на каучуковом ходу, сделала бы честь Библиотеке Конгресса — но вот воспользоваться ей, а тем более воспользоваться эффективно, оказалось практически не под силу паре таких джентльменов старой формации, как мы с моим компаньоном. Обращение с машиной, названной каким-то шутником Дороти, требовало адова терпения, которого нам с Холмсом, ставшими с течением времени гораздо более раздражительными, явно не доставало. От неминуемой расправы чудо-машину спасло появление мисс Хадсон, с которой они вскорости образовали весьма эффективный, хотя и странный, дуэт.
    
    
    Сейчас Дороти замерла рядом с нашей прекрасной секретаршей, время от времени взлязгивая скрытыми под корпусом красного дерева шестернями исчислителя. Надраенный до блеска атомный котел негромко шумел, выпуская время от времени легкие облачка пара сквозь предохранительные клапаны. Облитые резиной гусеницы сохраняли в целости драгоценный паркет прогулочной палубы, а встроенный гироскоп позволял автоматону с легкостью маневрировать среди разбросанных по салону столиков, не смахивая на пол посуду и не нанося непоправимых повреждений от столкновений со своим громоздким телом дубовым панелям переборок.
    
    
    - Вы ввели в нее те исходные данные, что я просил, мисс Хадсон? - спросил Холмс, не отрываясь от очередной бульварной газетенки.
    
    
    - Разумеется, мистер Холмс, - ответила секретарша, в свою очередь не удостаивая своего нанимателя взглядом.
    
    
    - Вот оно, нынешнее поколение, Ватсон, - усмехнулся Холмс. - Умеет врать, не моргнув и глазом.
    
    
    - С чего вы взяли, что мисс Хдсон...гм, говорит нам неправду? - с явственной неприязнью спросил я.
    
    
    К чему скрывать — и по прошествии двух лет я был все так же очарован нашей юной помощницей, как и при первой встрече, а посему встречал в штыки любое сомнение в ее профессиональных — да-да, именно профессиональных! - качествах, столь дорогих моему сердцу. - Вы же даже не взглянули на нее, а характерных для лжи модуляций в ее голосе нет. Уж поверьте мне, я знаю, о чем говорю.
    
    
    - Я верю вам, мой друг. На секретной службе Ее Величества вы должны были овладеть навыкми распознавания лжи, - ответил Холмс, заставив меня молниеносно обвести зал пристальным взглядом в поисках некоей подозрительной особы, с излишним вниманием прислушивающейся к нашему разговору. Когда таковой не обнаружилось, я с облегчением позволил себе вздохнуть и укоризненно взглянул на Холмса.
    
    
    - Холмс, ведь мы же с вами договаривались о том, что моя деятельность во время войны не подлежит обсуждению, а уж тем более — обсуждению в публичных местах!
    
    
    Негодованию моему не было предела. Холмс поспешил было меня успокоить, но его опередила мисс Хадсон.
    
    
    - Ни один из находящихся сейчас в салоне людей не был к нам настолько близко в момент, когда мистеру Холмсу приспичило вдруг открыть миру государственную тайну, - язвительно сказала она.
    
    
    - Холмс! - вскричал я, чувствуя, как лицо мое багровеет и опасаясь апоплексического удара, который и при современном развитии медицины продолжает оставаться весьма распространенной причиной смерти в моем возрасте. - Вы что — и впрямь ей рассказали?!
    
    
    - Мистер Холмс здесь совершенно не при чем, - спокойно ответила за моего друга мисс Хадсон, одновременно наливая мне порцию шерри, которую я проглотил залпом, не почувствовав вкуса. - Все дело в верном соспоставлении фактов, которые, в свою очередь, лежат в свободном доступе для человека наблюдательного. Разница в инструментах, которые мы с мистером Холмсом используем для этого сопоставления. Ему достаточно для этого клеточек его собственного гениального мозга, мне же приходится обращаться за помощью к нашей Дороти, скармливая ей массивы отсортированных данных, уповая на то, что данные эти закодированы правильно и скучая в ожидании результата.
    
    
    - И что характерно, мисс Хадсон сейчас говорит правду, - донесся голос Холмса из-за газеты, которой он, словно ширмой, отгородился от вспышки моего гнева. Опустив газету, он взглянул на меня с тем уже привычным мне сочувствием, с которым человек о двух руках и двух ногах смотрит на безногого и безрукого калеку — и жаль, и не поможешь... - Не ломайте голову, Ватсон, старина. Поздно, да и не поможет уже, в нашем-то с вами возрасте. Отражение лица мисс Хадсон...
    
    
    - ...в лицевой панели Дороти, - кивнул я, и Шерлок Холмс отсалютовал мне своим бокалом.
    
    
    Дороти отозвалась мелодичным звоночком. Из прорези на передней панели серпантином поползла перфолента. Мисс Хадсон расправила ее, пробежала глазами по прихотливому узору отверстий.
    
    
    - Я полагаю, ответ гласит: недостаточно данных.
    
    
    Румянец, мгновенно заливший щеки девушки, был донельзя трогателен. Она с досадой закусила губу и, помедлив, с явной неохотой кивнула. Потом вскинула на Холмса исполненные негодования глаза, полыхнув изумрудным огнем своих удивительных радужек.
    
    
    - Я сочла, что вводить в машину сведения личного плана об особе королевских кровей, да еще и составляющие врачебную тайну...
    
    
    - Безнравственно? - понимающе спросил Холмс, видя ее невольное замешательство.
    
    
    - Да! - порывисто ответила мисс Хадсон. - Именно безнравственно! Думаю, доктор Ватсон поддержит меня. Тайна пациента не должна быть предметом машинных рассчетов, призванных удовлетворять чье-то праздное любопытство!
    
    
    Я пожал плечами.
    
    
    - Мисс Хадсон, безусловно права, - ответил я. - Однако, как мы с Холмсом не раз имели возможность убедиться, далеко не всегда интересы личности и неприкосновенность ее прав могут перевесить то благо, которое общество получает при их сознательном игнорировании нами.
    
    
    - Доктор! - возмущению девушки не было предела. Глаза ее гневно сверкали. - Не ожидала от вас...
    
    
    - С годами становишься все больше циником, - развел я руками. Правая издавала при движениях легкое жужжание. - Со временем вы поймете, моя дорогая.
    
    
    - Не списывайте свою аморальность на возрастную деградацию, доктор! Так можно позволить себе слишком многое, оправдывая свое безобразное поведение снижением самокритики в результате маразма!
    
    
    - Я попросил бы вас, милочка... - начал было я, приподнявшись из-за стола и чувствуя, как краска заливает мое лицо в который уже за последние полчаса раз, но тут вмешался Холмс, пресекая начинающуюся перепалку.
    
    
    - Друзья мои! Думаю, всем нам стоит взять себя в руки и не переходить на личности. Дело, которое нам предстоит раскрыть, имеет государственную важность. В него вовлечены члены королевской фамилии и персоны, облеченные немалой властью в Империи и за ее пределами. Любая огласка крайне нежелательна по понятным причинам. Мне не хотелось бы, чтобы члены нашей команды испытывали бы неприязнь друг к другу, поскольку это может сказаться на непредвзятости наших суждений и качестве нашей работы. Я бы хотел, чтобы все мы сейчас принесли извинения друг другу и сменили тон нашего общения на более конструкутивный.
    
    
    Мы с мисс Хадсон пробормотали слова извинения, не глядя, впрочем, друг на друга. Юная строптивица смотрела в сторону, пожимая протянутую мною руку, и, украдкой любуясь ею, я в очередной раз подумал, что нашей с Мэри дочери, случись ей появиться на свет, было бы сейчас столько же лет, что и мисс Хадсон, со всеми присущими этому возрасту проблемами и стремлением самоутвердиться любыми, пусть даже и весьма странными в глазах людей нашего с Холмсом поколения, способами.
    
    
    - Итак, перейдем к делу, - сказал я, когда мир в нашей компании был наконец восстановлен, все заняли места в креслах, а графин на столе был вновь наполнен предупредительным стюардом. Мисс Хадсон предпочла чай, который в мгновение ока появился на столе вместе с блюдом, полным крошечных пирожных. - Почему вы решили, мой друг, что дело, ожидающее нас на земле, столь важно для короны и Британии? Ведь и дела-то еще никакого, по сути, нет.
    
    
    - Вы ошибаетесь, мой дорогой Ватсон! Впрочем, располагая столь неочевидной для разума обывателя информацией, любой на вашем месте ошибся бы с той же легкостью — любой, но не Шерлок Холмс!
    
    
    - Ну разумеется, - едва слышно пробормотала, не отрываясь от чашки с чаем, мисс Хадсон. В глазах ее, несмотря на весь скепсис интонации, я разглядел азартный блеск.
    
    
    - На мой взгляд, информация пока отсутствует вовсе, - ответил я. - Выводы делать просто не из чего, равно как не из чего строить предположения. Все, что мы имеем — лишь ваша уверенность в том, что некое чудовищное преступление, способное поколебать устои империи, уже совершено — либо будет совершено в ближайшее время. Это лишь слова, ничем не подтвержденные. Вот и Дороти сказала, что информации недостаточно — а уж беспристрастнее ее в нашей команде никого нет!
    
    
    - Дороти также ошибается. Способность интерпретировать данные совершенно не обязательно сочетается с наличием интуиции. В этом основное отличие человеческого разума от машинного интеллекта, существование которого до сих пор под большим вопросом. Машина никогда не обретет способности к дедукции, мой друг. Это дает мне надежду на то, что мои скромные способности всегда будут востребованы.
    
    
    И Шерлок Холмс ожесточенно засопел незажженой трубкой.
    
    
    - Кстати, не просветите ли вы меня, наконец, что за информацию вы отказались скормить нашему автоматону, и из-за чего у нас едва не развязалась эта безобразная ссора? - спросил я мисс Хадсон, пользуясь тем, что мой друг погрузился в раздумья.
    
    
    - Мистер Шерлок Холмс просил меня ввести в Дороти данные медицинской карты Ее Величества королевы, - помедлив, ответила мисс Хадсон. - Не спрашивайте меня, откуда у нас эти данные, не хочу даже и знать.
    
    
    - Ну, допустим, это скорее бестактно, нежели возмутительно, но если игра стоит того... - начал было я, но девушка перебила меня, вскричав громким шепотом:
    
    
    - Но на пользу какому делу могут пойти результаты осмотра королевы ее гинекологом?! И зачем накладывать на бесчестным путем полученную информацию весь этот шарлатански-астрологический бред, вроде фаз Луны и противостояний Земли и Марса?! Ответьте мне, доктор Ватсон! Ответьте, если сумеете!
    
    
    Мне решительно нечего было сказать в ответ. Честно говоря, я находился в совершеннейшем замешательстве. Как следует приложившись к бокалу шерри, я поперхнулся и раскашлялся до слез на глазах. Мисс Хадсон участливо похлопала меня по спине своей изящной ладошкой.
    
    
    - Вот и я возмущена до глубины души, - доверительно шепнула она мне в самое ухо, ошибочно истолковав причину моего приступа кашля. - Мало того, что мужчины считают себя вправе измываться над женской душой, так они еще и бессовестно лезут своими руками в самые интимные места жеского тела, чтобы потом продать кому ни попадя открывшиеся им там тайны!
    
    
    Я несколько обалдел от суфражистской трактовки невинной процедуры гинекологического осмотра — мероприятия, безусловно, крайне интимного и требующего совершенно особенной степени деликатности от врача, занимающегося подобными манипуляциями, но абсолютно необходимого для контроля за здоровьем женщины - и совсем уже было собрался указать нашей воительнице, что она сражается с ветряными мельницами, тем более, что университеты по всему миру который уже год увеличивали набор женщин на медицинские факультеты, но тут Холмс вышел из оцепенения и в зародыше задавил вновь наметившуюся ссору.
    
    
    - Предлагаю пари, друзья мои! - объявил он. В его глазах появился тот лихорадочный блеск, который обычно порождали лишь морфий или предвкушение близкой разгадки дела. От пагубного пристрастия к опию и его производным Холмс решительно отошел сразу после войны, не объясняя причин, примерно в то же время приобретя любовь к ношению темных очков, регулярному посещению стоматолога, а также весьма своеобразные гастрономические предпочтения. Я не пытал его, ибо сам к тому времени обзавелся некоторыми секретами из разряда тех, что не обсудишь даже с лучшим другом. Разгадки же я пока не видел даже на горизонте — впрочем, равно как и самого дела.
    
    
    - И в чем суть этого пари? - спросил я.
    
    
    - Вам, Ватсон, я готов доказать, что дело уже есть, пусть даже нас с вами еще не привлекли к его расследованию.
    
    
    - Неудивительно, Холмс, - пожал я плечами. - У вас есть телеграмма, содержание которой никому более неизвестно.
    
    
    Словно козырную карту, способную переломить ход партии, Холмс бросил сложенный вчетверо бланк телеграммы на стол. Глаза его лучились торжеством. Мой тщеславный друг явно налаждася моментом.
    
    
    Я потянулся было к клочку бумаги, но металлические пальцы поймали лишь пустоту с приглушенным кожей перчатки лязгом: мисс Хадсон оказалась быстрее. Развернув телеграмму, она жадно впилась взглядом в те несколько слов, что я смог разглядеть на бумаге. По лицу ее пробежала тень разочарования и досады. Фыркнув, она протянула бланк мне.
    
    
    Телеграмма, адресованная мистеру Шерлоку Холмсу, борт трансатлантического лайнера «Граф Цеппелин», гласила: «Мой мальчик вскл ты очень вовремя тчк ждем нетерпением тчк твой м тчк».
    
    
    - И все?! - спросил я, не веря своим глазам. - Восемь слов, одна буква и четыре знака препинания?!
    
    
    - Ага, - беззаботно отозвался Холмс. - Стоимость один шиллинг два пенса, с учетом авиатарифа.
    
    
    - И на основании этого вы сделали вывод о том, что за всем этим кроется дело государственной важности?!
    
    
    - Вне всякого сомнения, друг мой. Вне всякого сомнения, - ответил Холмс.
    
    
    - Потрудитесь объяснить, - потребовал я, чувствуя нарастающее в душе раздражение.
    
    
    - Всему свое время, друг мой, всему свое время, - Холмс был совершенно невозмутим.- Пока же могу лишь сказать вам, что лишь один человек на свете, подписывающий свои послания литерой «М», способен называть меня «своим милым мальчиком», особенно если учитывать мой настоящий возраст.
    
    
    - «М»? Неужели... - начал было я, и Холмс искренне расхохотался.
    
    
    - Конечно же нет, мой добрый друг, - сказал он, отсмеявшись. - Не Мориарти. Это мой брат Майкрофт. Серый кардинал Британской Империи собственной персоной.
    
    
    - Майкрофт Холмс? Но почему же...
    
    
    - Почему он не воспользовался официальными каналами, не обставил все с присущей случаю помпой, хотите вы спросить? Почему нас не снял с борта «Цеппелина» гербовый аэропил? Почему почетный караул не выстроился в каре на летном поле, а к трапу не раскатали красную ковровую дорожку? Это вы хотели бы знать, мой друг?
    
    
    Я лишь слабо кивнул в ответ.
    
    
    - Гроши, потраченные короной на это послание, являются частью способа поведать человеку моих умственных способностей гораздо больше, чем сказал бы мне самый исчерпывающий отчет по делу. Учитывая то, что любая информация может быть перехвачена, похищена, расшифрована, в конце концов, надо обладать поистине титаническим умом, умом, схожим по своей организации с моим собственным, чтобы рассказать все, не сказав ничего. С этой задачей мой брат справился совершенно блестяще.
    
    
    - Я по-прежнему ничего не понимаю, - вынужден был признать я в конце концов. Мисс Хадсон покивала в знак согласия. Дороти промолчала.
    
    
    - Отлично! - обрадовался Холмс. - Значит, для основной массы заинтересованных лиц и для огромной массы людей незаинтересованных, но донельзя любопытных, падких на сенсации и склонных к спонтанным, по ситуации, реакциям — я имею в виду рядовых английских обывателей, Ватсон, и уж простите меня, что для того, чтобы прийти к подобным выводам, мне снова приходится ориентироваться на вас — для всех этих людей дела, представляющего для нас глубочайший интерес, попросту не существует. Ситуация все еще под контролем. Да, кстати, Ватсон — просмотрите-ка бегло и все эти, столь ненавистные вам, желтые листки.
    
    
    - Но зачем? - удивился я.
    
    
    - Хотите узнать правду о событиях — обращайтесь к таблоидам и желтой прессе, Ватсон. Отсутствие цензуры не всегда пагубно отражается на свободе слова. Среди тонн вранья на страницах бульварных газетенок можно отыскать зерно истины. Но вряд ли вы найдете его в причесанных статьях официальных изданий. Намеки — быть может, но не более. Чтение между строк — великое искусство, друг мой, и им я овладел в совершенстве. Теперь ваш черед.
    
    
    Я послушно погрузился в чтение, испытывая легкое — а порой и вполне отчетливое — омерзение от сопричастности к скандалам, преступлениям и человеческим порокам, которые были основной мишенью изданий «для масс». Мисс Хадсон, затаив дыхание, читала заметки через мое плечо. Я чувствовал легкий аромат зеленого чая, исходящий от ее волос.
    
    
    «С пылу с жару» посвятило большую статью явлению, которое горе-писаки помпезно именовали Вторым нашествием марсиан. Приводились интервью с сектантами из Церкви Исхода Человечества, которым в мескалиновых галлюцинациях во время варварских обрядов в их капищах являлись обожествляемые ими обитатели Красной Планеты, предсказывавшие скорый конец человеческой цивилизации и торжество царства головоногих. Сектанты не призывали никого покаяться во имя спасения — они лишь злорадствовали, утверждая, что не спасется никто.
    
    
    «Вестник астрологии и астрономии» напечатал крайне размытые и невнятные дагерротипические изображения марсианской поверхности в районе вулкана Олимп и Цидонии, полученные учеными обсерватории в Кордильерах. Пририсованные от руки корявые стрелки указывали на зоны пыльных бурь, которые, согласно утверждениям журналистов, являлись последствием новых выстрелов сверхорудий марсианских агрессоров в сторону Земли. Смаковались ужасные подробности инопланетного вторжения четвертьвековой давности и предсказывались еще более кошмарные перспективы для населения Земли в самом ближайшем будущем. При чтении этих восторженных заявлений по моей спине то и дело пробегали мурашки.
    
    
    «Криминальная Британия» поразила меня в изобилии рассыпанными по своим страницам подробностями жесточайших убийств, хитроумных ограблений, финансовых махинаций и прочих преступлений. Такой размах преступности в наше просвещенное и добропорядочное время ужаснул меня до глубины души. Усилия полиции и министерства внутренних дел по искоренению преступности на территории Соединенного Королевства откровенно высмеивались авторами статей, и я никак не мог уяснить для себя, на чьей все-таки стороне находились люди, столь обстоятельно описывавшие подробности столь безобразных происшествий. Воистину, мир уверенно вступал в эру преступников, во времена негодяев.
    
    
    В Эру Мориарти.
    
    
    Мое внимание привлекла украшенная аляповатыми рисунками заметка о ритуальном убийстве в заброшенном особняке в Ричмонде, который пустовал вот уже больше трех десятилетий. Рисунки изображали расчлененное человеческое тело, части которого были разложены по линиям странного, напоминающего пентакль, рисунка на полу заброшенного дома. Линии рисунка явно были нанесены кровью жертвы — приводилось заключение коронера, согласно которому ткани тела покойного были таинственным образом иссушены до состояния мумификации. Приводились показания господ Филби и Бленка, почтенных членов общества, убеленных сединами, которые опознали в покойном хозяина дома, своего давнего знакомого, полубезумного изобретателя, пропавшего лет тридцать назад во время одного из своих экспериментов по исследованию природы пространственно-временного континуума. По их словам, с момента исчезновения он практически не изменился, и коронер подтверждал, что тело принадлежит мужчине в расцвете сил, а вовсе не дряхлому старику, каким бы покойному в таком случае полагалось быть. Имя жертвы в интересах следствия не разглашалось.
    
    
    Мисс Хадсон при виде рисунка испуганно вскрикнула, зажав рот ладонью, и стремглав покинула салон. Я укоризненно взглянул на Холмса. Тот лишь развел руками.
    
    
    - Я считаю, что леди не должны касаться всех этих мерзостей человеческого бытия, - сказал я. - Это все-таки уже чересчур.
    
    
    - Наша прекрасная помощница сама выбрала свою стезю борца с преступностью, - пожал плечами Холмс. - А посему следует предполагать, что на ее пути будут встречаться не только изображения мест преступлений в прессе, но и сами эти места. Вы не находите, Ватсон, что для убежденной суфражистки и эмансипе наша юная мисс Хадсон несколько чересчур впечатлительна?
    
    
    - Это, думаю, у нее возрастное, - сказал я в ответ. - Молодежи свойствен бунтарский дух. С годами из наиболее отъявленных возмутителей спокойствия получаются самые ответственные отцы и самые заботливые матери. За годы бунта и войны лучше всего учишься ценить покой, стабильность и порядок. А потом приходит новое поколение с новыми бунтарями, и все начинается снова. Таков великий Круг жизни, Холмс.
    
    
    - Да-да, мой друг, вы правы, - сыщик вновь сделался рассеянным. Он забормотал себе под нос: - Круги...витки...спирали... Да-да, все возвращается. И все возвращаются. Вне всякого сомнения.
    
    
    Голос его становился все невнятнее и наконец затих и вовсе. Взгляд великого сыщика потерял осмысленность и устремился в никуда. Потом, встрепенувшись, он снова вернулся в реальность.
    
    
    Одновременно с этим к нам присоединилась мисс Хадсон, несколько бледная лицом.
    
    
    - Вы будете свидетелем, мисс Хадсон, - заявил Холмс, сверля ее взглядом, отчего девушке явно было не по себе. - Совсем недавно я предложил доктору Ватсону пари, от которого он не стал отказываться с достойной джентльмена решительностью. Суть пари сводится вот к чему. Я берусь заявлять, что дело, к расследованию которого мы будем в ближайшее время привлечены, в чем не может быть ни малейших сомнений, уже раскрыто мною. По сути, это и было — будет — делом на половину трубки. Кроме того, я хочу продемонстрировать превосходство аналитических способностей человеческого мозга над вычислительными способностями одной из самых совершенных машин, созданных человеком именно для того, чтобы в кратчайшие сроки сопоставлять и обрабатывать огромные объемы информации. Я берусь объяснить вам всю последовательность размышлений, которые приведут вас и уже привели меня к успеху в расследовании — но лишь по мере того, как следствие будет выявлять все новые и новые детали общей мозаики. Пока же я напишу на бумаге несколько слов, запечатаю их в конверты, а потом вручу их вам, Ватсон. В нужный момент мы будем вскрывать один из них и сравнивать выводы, сделанные вами в ходе расследования, с моими предварительными догадками. Попробуем объединить в грядущем расследовании дедукцию и интуицию и посмотрим, которой из них следует больше доверять.
    
    
    Своим летящим почерком Шерлок Холмс написал на клочках перфоленты Дороти несколько слов, а потом разорвал перфоленту на части. Каждый из кусочков бумажной ленты содержал сейчас одно-два слова. Холмс тщательно свернул клочки бумаги в несколько раз таким образом, чтобы надписей на них не было видно, и понумеровал их, нанеся цифры на внешнюю поверхность каждого из свертков.
    
    
    Цифр, как и пакетов, было семь. От размашистой единицы до корявой семерки.
    
    
    Холмс раскрошил остатки сургуча, запечатывавшего прежде конверт с телеграммой, и засыпал крошево в чашечку трубки.
    
    
    - Ватсон, я расчитываю лишь на вас в этом царстве запрещенного огня, - молвил он. - Ведь вы не бростие меня без помощи в этой обители, казалось, сроду не знавшей Прометея?
    
    
    Я усмехнулся и протянул руку к трубке. Отдав ментальный приказ, я почувствовал, как заурчал, словно довольный кот, миниаторный атомный котел в металлической сфере на месте бывшего плечевого сустава. Стянув перчатку, я явил миру чудо поствикторианской технологии, заменившее мне утраченную во время Великой войны конечность.
    
    
    Сияющая медь суставов, латунный блеск гидравлических цилиндров, вороненая сталь фаланг, испещренная гравировкой... Настоящее произведение искусства. Слияние инженерной мысли лучших умов человечества и трофейной технологии побежденных марсиан.
    
    
    Концевая фаланга указательного пальца нагрелась докрасна, и сургуч в трубке растаял грязно-коричневой лужицей. Холмс ловко капнул сургучом на каждый из семи конвертов, запечатывая их. Усмехнувшись, я оттиснул в остывающем сургуче монограмму ДВ, украшавшую каждый из моих искусственных пальцев.
    
    
    - Пари принято, - резюмировала мисс Хадсон.
    
    
    Холмс невозмутимо кивнул, вычищая из трубки остатки сургуча.
    
    
    - Я следил за вашими глазами, Ватсон, когда вы изучали газеты. Вы уделили внимание именно тем статьям, которые содержат информацию, на основании которой мне и удалось раскрыть еще только предстоящее нам дело. Теперь вы располагаете тем же набором фактов, что и я. Я с интересом буду следить за тем, как вы будете выстраивать из них логические цепочки, друг мой. Вы же, мисс Хадсон, по мере продвижения нашего расследования потчуйте нашего верного автоматона уликами и наблюдениями. Мне крайне интересен результат вычислений, хотя я и по-прежнему уверен в превосходстве человеческого гения над машинной логикой.
    
    
    - А что стоит на кону, друг мой Холмс? - спросил я.
    
    
    - Моя репутация, дорогой Ватсон, - рассмеялся Холмс. - И успех ваших грядущих заметок, разумеется. Все мы тут лица заинтересованные, как ни крути.
    
    
    Голос капитана «Графа Цеппелина» с сильным немецким акцентом объявил наконец из репродукторов салона о том, что дирижабль готовится к стыковке с причальной мачтой.
    
    
    
    
    
    
    К встрече с климатом родных Островов мы подготовились загодя, но кондиционированный воздух пассажирских палуб «Графа Цеппелина» с регулируемой термостатами температурой расслабил нас, а потому свежий ветерок, встретивший нас в открытой клети подъемника причальной мачты, показался неожиданно холодным. Пробравшаяся под пальто прохлада осеннего лондонского утра заставила нас ежиться, и я почувствовал, как стремительно зябнут все члены моего тела — и сильнее всего мерзла рука, которой давным-давно уже не было.
    
    
    Холмс выглядел настоящим щеголем в своей темно-пурпурной крылатке и того же цвета цилиндре. Ветер развевал роскошные волосы мисс Хадсон, делая ее мишенью заинтересованных мужских взглядов; она же, сохраняя полную невозмутимость, всем своим видом выражала крайнюю степень презрения в адрес мужских свиней. С трудом заставив себя отвести глаза от ее стройной фигуры, я поглубже нахлобучил свой сиреневый — по последней заокеанской моде — котелок и спрятал руки в глубоких прорезных карманах своего пальто в тон шляпе.
    
    
    Лифт скользнул вниз по направляющим, и грузное брюхо «Графа Цеппелина» заслонило от нас небо.
    
    
    - Никогда не подумывали о личном дирижабле, Ватсон? - спросил вдруг молчавший доселе Холмс.
    
    
    - Как-то не приходилось, друг мой, - ответил я. - Я привык ставить перед собой реальные цели.
    
    
    - Я верю, что через столетие в каждой лондонской семье будет по дирижаблю, а то и не по одному, - сказал Холмс, мечтательно скользя взглядом по украшенным изображениями орлов покатым бокам воздушного исполина.
    
    
    - И каким образом хозяева станут парковать их на ночь? - спросил я, чем, к моему глубокому удовлетворению, преизрядно озадачил своего друга.
    
    
    До самой земли он так и не нашелся, что ответить.
    
    
    На летном поле нас встречали.
    
    
    - Майкрофт, - Холмс шагнул настречу дородному мужчине в неброском, но несомненно дорогом длиннополом пальто. Когда они оказались на расстоянии шага друг от друга, несомненным стало их явное фамильное сходство. Обниматься братья не спешили, предпочтя ограничиться рукопожатием.
    
    
    - Шерлок, мой мальчик, - отозвался советник. Протянул руку мне, коснулся шляпы и слегка поклонился нашей спутнице: - Доктор. Мисс Хадсон.
    
    
    Время было не властно над братьями. Майкрофт лишь чуть сильнее раздался в талии и совершенно поседел. Взгляд его глаз цвета стали по-прежнему был цепок, высокий лоб пересекали морщины, свидетельствующие о постоянном умственном напряжении, которое сопутствовало старшему Холмсу в течение всей его долгой жизни.
    
    
    Вместе с ним нас встречал немолодой, но крепкий человек высокого роста с явно армейской выправкой. Лицо его показалось мне знакомым, но пока я силился вспомнить имя, Шерлок Холмс уже обменивался с ним рукопожатием и обернулся ко мне.
    
    
    - Вы, разумеется, помните инспектора Стенли Хопкинса, Ватсон? В прошлом мы не раз пересекались с ним в наших совместных с лондонской полицией расследованиях.
    
    
    - Безусловно, помню, - я с удовольствием пожал протянутую мне крепкую ладонь. Улыбка инспектора была открытой, в светлых глазах читалось явное облегчение. Предстояще нам дело явно превосходило своей сложностью немалые возможности Скотланд-Ярда. Я почувствовал нарастающее внутри возбуждение, которое, должно быть, испытывают гончие, взяв след.
    
    
    - С прибытием на английскую землю, леди и джентльмены, - приветствовал нас Хопкинс. - Прошу следовать за мной. Машина ждет нас.
    
    
    У края летного поля нас ожидала стремительных обводов двухколесная машина с каучуковым корпусом, удерживаемая в равновесии ротором огромного маховика. Когда все мы разместились в ее просторном салоне, она рванулась с места, вдавливая нас в мягкие кресла перегрузкой ускорения.
    
    
    - Не хотите ли по пути ввести нас в курс дела, братец? - обратился к брату младший из Холмсов, когда за широкими окнами автомобиля замелькали высаженные вдоль дороги деревья, а палая листва длинным шлейфом закружилась позади во взвихренном стремительным движением машины воздухе.
    
    
    - Вы все скоро увидите сами, джентльмены, - отозвался Майкрофт Холмс. - Здесь совсем недалеко.
    
    
    - Прекрасно! - Холмс откинулся на спинку кресла и устроился поудобнее. - В таком случае, скорее везите нас к вашему марсианину.
    
    
    Машину ощутимо тряхнуло — это сидевший за рычагами управления Хопкинс вздрогнул от неожиданности. Взяв себя в руки, он бросил на Холмса восхирщенный взгляд через плечо, впрочем, не задав ни единого вопроса. Майкрофт же хранил невозмутимое молчание, однако его тонкие губы подрагивали, словно он изо всех сил гнал прочь призрак улыбки.
    
    
    Я видел, как округлились от удивления зеленые глаза мисс Хадсон, сидевшей напротив, и чувствовал, что тоже не вполне владею своим лицом. Мне пришлось сделать над собой немалое усилие, чтобы не задать так и норовящий сорваться с языка вопрос. Чтобы отвлечься, я стал вспоминать, глубоко ли среди багажа запрятан мой верный кольт, заряженный смертоносными кислородными пулями. В какой-то момент я обнаружил, что моя механистическая рука сама собой ползет по бедру, явно направляясь к карману, в котором лежат собственноручно опечатанные мною конвертики, предположительно таящие в себе до поры ответы на все вопросы, которые могут возникнуть у нас в ходе расследования.
    
    
    Дальнейшая поездка прошла в молчании. Наш автомобиль нырнул в рассеянный Кровлей свет лондонского утра, и вокруг замелькали многоэтажные дома, соединявшиеся на разных уровнях бесчисленным множеством пешеходных мостиков и паутиной канатов, по которым во всех направлениях скользили над улицей на роликовых подвесках пестро одетые люди.
    
    
    Хопкинс ловко встроил автомобиль в сплошной поток разновеликих экипажей, и в течение долгих минут мы наблюдали в окнах то вздымавшийся над нами исполинский бок цистерны-водовоза, то припавший к самому покрытию дороги распластанный силуэт спортивного суперкара какого-нибудь богача, то стайки моноциклов, управляемых затянутыми в кожу седоками со скрытыми под гоглами лицами.
    
    
    Грейт-Вест-Роуд выскочила из-под Кровли близ Королевских ботанических садов, и мокрая листва деревьев расцветила столичную серость многоцветьем осенних красок. Потом дорога снова ушла под Кровлю, мы миновали Чизвик и вновь оказались под открытым небом у Найтсбриджа — совсем рядом с парками Центра и резиденцией августейших особ. Я чувствовал, как сердце мое наполняется священным трепетом, понятным каждому англичанину.
    
    
    Первое, что бросилось в глаза, когда мы выбрались из нашего экипажа, было изобилие мундиров цвета хаки, на которые натыкался глаз, куда ни взгляни. А в небе над площадью с криком кружили птицы — тысячи птиц.
    
    
    Хопкинс остановил машину на пересечении Воксхолл-Бридж-Роуд и улицы Королевы Виктории. Дальше дороги не было — проезжую часть перекрывали ленты полицейского ограждения, за которыми мрачной массой виднелась баррикада из мешков с песком, за которой на станках были установлены пулеметы. Блиндированный грузовик с безоткатным орудием на турели зловеще маячил на газоне в центре кольца, образованного пересечением четырех дорог. Солдаты были повсюду, и оружие они держали в руках. Поэтому не было ничего удивительного в том, что стоило нам выйти из автомобиля, как на нас тут же были ненавязчиво направлены полтора десятка винтовочных стволов.
    
    
    Майкрофт устало взмахнул рукой, и словно из-под земли рядом с ним вырос человек с весьма незапоминающейся внешностью, который после оброненных Холмсом-старшим нескольких фраз немедленно отыскал командира дислоцированной здесь части, который отдал Майкрофту честь и тут же отстучал распоряжение на мобильном радиотелеграфе. Солдаты, получив приказ, заметно расслабились — а значит, расслабиться и с облегчением перевести дух могли теперь и мы.
    
    
    Проведя нас сквозь периметр армейского оцепления и редкий ряд настороженно проводивших нас взглядами лондонских бобби, Хопкинс вывернул из-за угла крайнего дома на площадь перед Букингемским дворцом. Майкрофт следовал за ним.
    
    
    Мы же на несколько секунд замешкались и, запрокинув головы, воззрились на нечто, чего никак не должно было быть на площади у резиденции английских монархов.
    
    
    Гигантский бесформенный шатер защитного цвета, в котором я не сразу, но безошибочно опознал мобильный ангар для цеппелинов Воздушного флота ЕКВ, был кое-как растянут на невеликом пространстве зажатой между кварталами близлежащих домов площади. Воздушные насосы на мобильном шасси, общим числом в десять, неустанно нагнетали под прорезиненную ткань ангара воздух под давлением, чтобы выгадать хоть немного свободного пространства вокруг центральной опоры шатра для тех, кому предстояло там работать. Меня очень впечатлила высота шатра — центр его возносился над площадью не менее, чем на три сотни футов. По ту сторону площади за шатром виднелись ажурные ворота Букингемского дворца, охраняемые невозмутимыми львиноголовыми гвардейцами-моро.
    
    
    - Кто у вас там? Лестрейд, разумеется? - спросил Холмс у Хопкинса и, не дожидаясь ответа, решительно шагнул к пологу шатра. Приподняв край тяжелой прорезиненной ткани, он на секунду замешкался и сказал, обращаясь ко мне:
    
    
    - Вскрывайте номер первый, как только войдете, Ватсон. Мисс Хадсон, помните о своей роли свидетеля. И не удивляйтесь ничему из того, что увидите за этим занавесом.
    
    
    С этими словами великий сыщик исчез внутри шатра, предоставив нам следовать за ним.
    
    
    Внутренность шатра была освещена десятком прожекторов. Пригибая голову, чтобы пролезть под тяжелым полотнищем, и пропуская мисс Хадсон вперед, как и пристало джентльмену, я сделал наконец шаг внутрь и одновременно извлек из кармана горсть запечатанных конвертов. Выбрав конверт, надписанный единицей, я поймал поощрительный взгляд нашей секретарши и сжал сургучную каплю пальцами, ломая печать. Одновременно с этим я поднял голову, чтобы оглядеться.
    
    
    И замер.
    
    
    Прежде мне доводилось видеть боевые треножники марсиан, и видеть их в действии. С тех пор прошла едва ли не четверть века, и время изрядно подредактировало воспоминания прошлого. Видит бог, я был только рад этому. Никому не пожелаю испытать тот ужас, что чувствовал я сам, когда боевой треножник проходил через мобильный госпиталь, развернутый нашей дивизией в Боскомской долине. Тогда от неминуемой смерти меня спасло лишь чудо.
    
    
    Треножник был огромен, выше домов, выше деревьев. Металл, из которого он был собран, некогда сверкавший ярче солнца, сейчас потускнел и покрылся ярко-оранжевыми пятнами ржавчины. От самой земли до бронированной капсулы высоко наверху его увивали побеги красного вьюна — одного из растений, привезенных марсианами на Землю и прочно укоренившихся на ее благодатных почвах. Треножник был совершенно недвижим, и свисавшие почти до земли пучки металлических щупалец безжизненно раскачивались в потоках нагнетаемого компрессорами под купол воздуха, с монотонным звоном ударяясь о бока и ноги гигантской машины инопланетян. Я прошел под ним, запрокинув лицо, и почувствовал, как на мой лоб что-то капнуло. Вытерев каплю ладонью, я обнаружил, что кожа моя испачкана вязкой багровой жидкостью, от которой исходил запах гниения.
    
    
    Кровь. Кровь мертвеца.
    
    
    На меня капнуло снова и снова, и я поспешил выбраться из-под треножника. Краем глаза я заметил некое движение в кустах у дворцовой ограды. Одна из ног треножника разворотила пристроенную к ограде дворцовую оранжерею, и сквозь брешь в ее стеклянной стене на дворцовую лужайку выбирались и смешно ковыляли прочь десятки молодых триффидов. Несколько из них, достигавшие трех футов в высоту, совершенно неприкаянно бродили под куполом прямо среди членов следственной группы Скотланд-Ярда. Пожав плечами, я выкинул триффидов из головы.
    
    
    Как показали последующие события, сделал я это совершенно напрасно.
    
    
    Мисс Хадсон замерла посреди пространства купола с совершенно ошарашенным видом.
    
    
    Холмс, храня совершенно невозмутимый вид, разговаривал с маленьким человечком с лицом и повадками хорька, в котором я опознал нашего старого знакомого — главу Скотланд-Ярда шеф-инспектора Лестрейда. Я подошел ближе и приветствовал его.
    
    
    - Ватсон, как по вашему, что это? - спросил Холмс, перебрасывая мне некий цилиндрический предмет размером с небольшой, на одну чашку чая, термос.
    
    
    Сделан цилиндр был из серебристого металла. Поймав его механистической рукой, я ощутил, что он был весьма тяжел — датчики показали вес в два с половиной фунта. Механические усилители моей чудо-руки с легкостью справились с резьбою крышки. Облако изморози поднялось изнутри. В центре цилиндра лежал небольшой стеклянный сосуд с замороженной жидкостью жемчужного цвета. Прибавив температуру своих пальцев и открыв плотно притертую крышку, я ощутил терпкий запах, напоминающий аромат цветов каштана.
    
    
    - Вне всякого сомнения, это образец семени. Спермы, - пояснил я вытаращившемуся на меня в изумлении шеф-инспектору. Впрочем, сам я испытывал не меньшее изумление от всего происходящего.
    
    
    - Ч-ч-чьей спермы? - выдавил из себя Лестрейд.
    
    
    - Не имею ни малейшего представления, - пожал я плечами. - Нужен как минимум микроскоп, чтобы дать пердварительный ответ.
    
    
    - Микроскоп доктору, живо! - заорал Лестрейд и тут же, не надеясь на исполнительность и расторопность подчиненных, сам умчался на его поиски.
    
    
    - Это нашли внутри треножника, - любезно пояснил Холмс.
    
    
    - Ничего не понимаю, - признался я, чувствуя, как жалко звучит мой голос.
    
    
    - Разверните записку, - подбодрил меня Холмс.
    
    
    На перфорированной бумаге летящим почерком Холмса было написано одно-единственное слово.
    «Треножник».
    
    
    - Гениально! Холмс, гениально! - вскричал я. - Но, черт побери — как?!
    
    
    - То ли еще будет, мой дорогой Ватсон, - рассмеялся крайне довольный собой Холмс. - Ведь дело-то только начинается!
    
    
    И с этими словами великий сыщик ловко полез по веревочной лестнице вверх — туда, где в ржавой сфере капсулы боевого треножника ждал встречи с ним мертвый марсианин.
    
    
    Лишившись дара речи, я только и мог, что смотреть ему вслед.
    
    
    
    
    
    
    
    
    Я плыл в пустоте, полной гипнотизирующего вращения радужных спиралей. Тело мое не имело веса, и я знал, что я бесплотен. Музыка небесных сфер ревела в ушах, звук то нарастал, делаясь оглушительным, то затихал, доносясь словно сквозь вату. Во всем этом цвето-свето-звуковом хаосе присутствовал некий странно знакомый ритм, и в какой-то миг я понял, что это — биение моего сердца.
    
    
    Значит, я все-таки жив.
    
    
    - Какого дьявола, Ватсон?
    
    
    В хаотическом кружении неясных образов перед внутренним взором возникла некая фигура. В какой-то момент я вдруг понял, что глаза мои уже открыты, но взгляд упорно отказывался фокусироваться на окружающих предметах.
    
    
    - Он глаза открыл!
    
    
    Голос. Молодой. Женский. С надрывно-истерическими нотками. Знакомый голос. Первый тоже знаком. Его хозяина я знаю давно, дольше, чем юную истеричку. Тревожные нотки в голосе истерички почему-то доставляют удовольствие. Не злорадство. Радость?
    
    
    - Ватсон, да приходите же в себя!
    
    
    Резкий запах аммиака. Нечем дышать! Распахнутые глаза ничего не видят — слезы текут ручьями.
    
    
    - Лестрейд, ищейка вы разэтакая, осторожнее же с доктором!!!
    
    
    Имя. Знакомое имя.
    
    
    - Да бросьте вы, Холмс! Добрая порция нашатыря еще никому не вредила. Видите, пришел наш доктор в себя. Эй, Ватсон, вы меня слышите? С возвращением в мир живых вас!
    
    
    Сквозь реки слез все четче проступают образы, все более знакомыми становятся с каждым мгновением — словно память возвращается одновременно со зрением, вспоминая названия каждого увиденного предмета, имя каждого из людей, сгрудившихся вокруг.
    
    
    Вот этот, похожий на гибрид хорька и фокстерьера, облаченного в клетчтаое пальто, такое же кепи, полувоенного кроя бриджи и тяжелые башмаки с гамашами — Лестрейд. Шеф Скотланд-Ярда с так и не искорененными высоким положением повадками уличной ищейки.
    
    
    Зареванная юная особа рядом, рыжекудрая обладательница самых зеленых глаз на свете, которые мне когда-либо доводилось видеть - несомненно, мисс Хадсон. Чудесно выглядите, мисс. Вслух я ей этого не говорю — и вряд ли когда-нибудь скажу.
    
    
    Высокий джентльмен в пурпурной крылатке и цилиндре того же модного в этом сезоне цвета пристально всматривается мне в лицо. Стальные глаза над ястребиным носом, упрямая линия подбородка, бескровные тонкие губы, сжатые в нить.
    
    
    Да, это Холмс. Мистер Шерлок Холмс. Мой добрый друг и патрон, собственной персоной.
    
    
    И тогда по всему выходит, что я — Ватсон. Джон Ватсон.
    
    
    Военный врач, в отставке. Слуга Короны...в отставке, хотя это секретная информация. Как и сама служба.
    
    
    И я лежу на земле.
    
    
    А высоко в странном, сделанном из серой тряпки, небе прямо надо мной парит на трех ходульно-тонких ногах ржавый, поросший красным вьюном шар, с которого свисают, едва не касаясь земли, тонкие металлические щупальца.
    
    
    И я знаю, что в недрах шара, на странном ложе, в центре паутины проводов и трубопроводов слепо таращит темные, подернутые мутью шары своих огромных глаз мертвец, который родом не из нашего мира.
    
    
    Воспомининия возвращаются рывками, все быстрее и быстрее, словно прорвав плотину беспамятства. Дирижабль, пари, ошеломление от встречи с треножником.
    
    
    Потом — темнота.
    
    
    Странно.
    
    
    Сильные руки подхватили меня, усадили и заботливо поддерживали под спину, пока мисс Хадсон, словно заботливая сиделка, вливала в меня сладкий, дочерна заваренный чай из мятой оловянной кружки армейского образца.
    
    
    - Ватсон, Ватсон, - беззлобно ворчал Холмс, придерживая меня за плечи. - Вас ни на минуту нельзя оставить без присмотра. Только не говорите мне, что вошли в тот возраст, когда вам требуется нянька.
    
    
    - Что произошло? - спросил я.
    
    
    - Вы расхаживали по двору в крайнем волнении, что я приписал обычной впечатлительности вашей натуры, мой друг. В какой-то момент я перестал обращать на вас внимание, а потом на некоторое время потерял из виду. Потом мисс Хадсон начала кричать, что доктор упал. Мы нашли вас здесь, у ограды, без сознания.
    
    
    - В обморок вы упали, доктор. Всего и делов, - влез в разговор Лестрейд.
    
    
    - Я не склонен к обморокам, - возразил я.
    
    
    - Уверены, доктор? - скептически прищурился этот хорек.
    
    
    - Абсолютно. Мне позволяют совершенно определенно утверждать это некоторые..., гм, специфические особенности моего организма.
    
    
    Например, то, что мое сердце будет неутомимо работать еще много лет после того, как уснет спрятанный в моем плече атомный котел, приводящий в движение искусственную конечность, которая заменила утраченную в последнюю войну правую руку.
    
    
    Впрочем, знать об этом Лестрейду совершенно не обязательно.
    
    
    - Тогда что с вами произошло? - спросил шеф-инспектор.
    
    
    - Не знаю, - честно ответил я. - Совершенно ничего не помню.
    
    
    - А что видели вы, Анжелика? - Холмс повернулся к мисс Хадсон и пристально взглянул на нее.
    
    
    - Анна- Вероника! - с вызовом встретила взгляд великого сыщика наша секретарша. - С этого момента — Анна-Вероника.
    
    
    - Да-да, безусловно, - нетерпеливо отмахнулся Холмс. - Простите, запамятовал.
    
    
    - Не юродствуйте, мистер Холмс, - строго сказала новоявленная Анна-Вероника. - Право каждой женщины — носить то имя, которое ее саму устраивает наилучшим образом, которое подходит ей здесь и сейчас, которое позволяет ей пребывать в гармонии с собственным внутренним миром..
    
    
    - Да-да, мисс Хадсон, - поспешно согласился Холмс. - Пусть я и не вижу вследствие косности своего мужского ума, каким образом имя «Анна-Вероника» превосходит в своем соответствии озвученным вами пунктам ту же «Анжелику», но я готов смириться с вашим правом к самовыражению, милочка. Это явно пойдет на пользу расследованию.
    
    
    - Вне всякого сомнения, - вздернула свой носик в салюте наша невыносимая эмансипе. Я любовался ею в этот момент. Раскрасневшись от эмоций, оседлав любимого конька демагогии о равенстве полов и превосходстве женщины над мужчиной, готовая растерзать любого, кто посмеет ей перечить, мисс Хадсон расцветала, подобно прекрасному, пусть и весьма экзотическому, цветку среди унылой серости английских традиций и стереотипов. Глаза ее метали молнии, рыжие пряди, выбившись из-под шляпки, падали на лицо, и возмутительница спокойствия совершенно очаровательно пыталась сдуть их уголком рта. - впрочем, безо всякого успеха.
    
    
    - Боже, что за суфражистский бред?! - вскричал Лестрейд, до этого лишь таращивший изумленные глаза на обоих спорщиков. - Холмс?! Вы, с вашим рациональным умом истинного джентльмена, соглашаетесь с этой чушью?!
    
    
    - В интересах нашего дела, Лестрейд, я готов заключить сделку с самим дьяволом. Женщины — удивительные существа, - ответил мой друг. - Даже столь отточенный инструмент, как мой уникальный мозг, не способен справиться со столь несложной на первый взгляд задачей, как понимание логики противоположного пола. На мой взгляд, следует оставить за женщинами право менять по настроению имя, подобно тому, как они меняют наряды, когда хотят — в противном случае мы рискуем вввязаться в затяжную позиционную войну, в которой заранее обречены на поражение. Женщины гораздо упорнее в своих заблуждениях, чем мы с вами, мой дорогой шеф-инспектор, и гораздо настойчивее в достижении даже самых абсурдных целей.
    
    
    Лестрейд, выслушивавший эту тираду с отвисшей челюстью, после короткой паузы расхохотался и махнул рукой в знак согласия. Мисс Хадсон залилась краской негодования.
    
    
    - Вот еще одно типичное проявление мужского шовинизма! - выпалила она, совладав, наконец, с собой.
    
    
    - Разве я не согласился с вашей точкой зрения, мисс Хадсон? - иронично приподнял бровь мой друг.
    
    
    - Да! - ответила наша секретарша. - Но сделали это в крайне оскорбительной форме, сэр!
    
    
    - Диспут о значимости формы и содержания оставим до лучших времен, - пресек готовый разгореться с новой силой конфликт Холмс. - А теперь, если вы не возражаете, мисс, мы хотели бы услышать, что же вы видели.
    
    
    - Немногое, - ответила, поджав губы, мисс Хадсон. - Спустившись с треножника, доктор некоторое время расхаживал с совершенно потрясенным видом...
    
    
    - С треножника? Я?! - моему изумлению не было предела. - Холмс, я что, был там?
    
    
    С этими словами я ткнул пальцем вверх.
    
    
    - Да, мой друг, - ответил Холмс. - Путь наверх по веревочной лестнице вы преодолели с завидной энергией. Спускались вы, правда, гораздо медленнее, но спишем это на глубокую задумчивость и потрясение от увиденного наверху.
    
    
    - Боги! - вырвалось у меня. - Не представляю даже, что могло побудить меня на столь безрассудный поступок!
    
    
    - Любопытство, я полагаю, - пожал плечами великий сыщик. - Это одна из страстей, что движут человечеством наряду с ленью, алчностью и вожделением. Я полагаю, вы хотели увидеть все своими собственными глазами.
    
    
    - Знать бы еще, что я там увидел, - уныло отозвался я. Память не хранила никаких воспоминаний о случившемся, начиная с момента, когда мой друг начал свое восхождение на свою личную Джомолунгму марсианского треножника.
    
    
    - Многое, уверяю вас, - сказал Шерлок Холмс. - Вполне достаточно для того, чтобы впасть в состояние некоторого возбуждения, но слишком мало для того, чтобы ваш мозг милосердно лишил вас воспоминаний об увиденном. Вы ведь не подвержены падучей, доктор?
    
    
    - Нет, друг мой. И на отдаленные последствия фронтовой контузии списать подобную амнезию нельзя.
    
    
    - Уверены?
    
    
    - Со всей определенностью могу заявить это, - сказал я.
    
    
    Холмс кивнул. Я отдал должное деликатности моего друга, который не стал настаивать на объяснениях.
    
    
    Иначе объяснять пришлось бы слишком многое — а мы уже давным-давно пришли к негласной договоренности, согласно которой старались избегать лишних вопросов касаемо прошлого друг друга. Те годы во время Великой войны, что мы провели вдали друг от друга, изменили нас — изменили настолько, что порой я задавал себе вопрос — Шерлок Холмс, плечом к плечу с которым мы столько пережили в довоенное время, и тот Холмс, которого я встретил в послевоенном, оправляющемся от немецких бомбежек Лондоне несколько лет назад - один ли и тот же это человек?
    
    
    И далеко не всегда ответ на этот вопрос устраивал меня — а порой я и вовсе не находил ответа.
    
    
    Впрочем, время от времени, глядя на свое отражение в зеркале, я задаю тот же вопрос себе самому.
    
    
    И мне не нравится ответ.
    
    
    - Продолжайте, сударыня, - обратился меж тем Холмс к мисс Хадсон.
    
    
    - Спустившись с треножника, доктор описал несколько кругов под этим...шатром. Задавал какие-то вопросы полицейским, - тут я мог только развести руками в ответ на вопросительный взгляд моего друга, - потом подошел к дворцовой ограде и некоторое время рассматривал разрушенную оранжерею. Сквозь брешь в ограде, проделанную треножником, продолжали выбираться триффиды. Они то и дело приближались к вам, а вы их отталкивали с крайне брезгливым видом, а они все лезли и лезли — их вообще очень много бродит тут неприкаянными. Надеюсь, полиция и садовники скоро вернут их всех туда, где им и положено быть. Отвратительные твари!
    
    
    - Не могу с вами не согласиться, - заметил Холмс. - Особенно после того, что мы увидели в капсуле треножника.
    
    
    - И что же мы увидели? - заранее внутренне содрогаясь, спросил я.
    
    
    - Триффидов, - ответил мой друг. - Взрослые особи, числом пять.
    
    
    - Но что делать триффидам в кабине марсианского треножника?! - вскричал я, совершенно сбитый с толку. В тьме, скрывавшей мои воспоминания о последних событиях, забрезжил просвет — и то, что смутно заворочалось в памяти, совершенно мне не понравилось.
    
    
    - По всему видимо, они проникли туда, поднявшись по побегам красного вьюна, которым этот треножник увит, словно беседка в ботаническом саду. Произошло это уже после того, как марсианин умер — но до того, как поднялся весь этот переполох. По всему видимо, их привлек запах гниения. Вы же помните, как быстро разлагаются трупы марсиан в нашей атмосфере, Ватсон?
    
    
    - Практически молниеносно, - ответил я. Как и большинству англичан, мне приходилось видеть это воочию на полях сражений с пришельцами из иного мира. - Наши гнилостные микроорганизмы превращают труп марсианина в лужу зловонной жижи за считанные часы.
    
    
    - Все сходится, - кивнул Холмс.
    
    
    - Но что им там было делать? - наивно спросила мисс Хадсон. Я же внутренне содрогнулся, потому что уже знал ответ.
    
    
    - Они питались, - лаконично ответил сыщик.
    
    
    Мисс Хадсон побледнела, как мел. Потом ее лицо приобрело зеленоватый оттенок, и она пошатнулась. Холмс бережно поддержал ее под локоток и усадил на ближайший оружейный ящик. Теперь уже был ее черед дышать аммиаком из флакона, который с радостью предоставил снисходительно ухмылявшийся Лестрейд, и с благодарностью принимать из рук Холмса горячий чай.
    
    
    А я меж тем вспоминал, вспоминал, вспоминал...
    
    
    
    
    
    
    Воспоминания нахлынули на меня удушливой волной, безжалостно заставив меня снова пережить малоприятные события последних часов.
    
    
    Я вспомнил, как проводил взглядом своего друга, с завидной для его немалых лет легкостью карабкавшегося по веревочной лестнице на головокружительную высоту, к сердцу инопланетной боевой машины высотой с половину башни Эйфеля. Вспомнил, как вынырнувший словно из-под земли Лестрейд притащил-таки откуда-то бинокулярный микроскоп и армейскую экспресс-лабораторию в кофре из гофрированной стали и тут же усадил меня за изучение образца семени, обнаруженного в кабине треножника.
    
    
    Вспомнил, как, чувствуя себя первооткрывателем, голландцем Левенгуком, с некоторым удивлением созерцал в светлом кружочке поля зрения вялый танец просыпающихся сперматозоидов, имевших вполне обычный, земной вид и ничуть не похожих на ощетинившиеся сотнями жгутиков крупные половые клетки марсиан, которые мне, наряду с другими тканями агрессоров с Красной планеты, приходилось изучать в полевых лабораториях специальных отрядов биологической защиты во время Нашествия в поисках чудо-оружия, способного убить существ, столь превосходивших нас в техническом аспекте.
    
    
    Вспомнил, как, предположив, что семя, вероятнее всего, принадлежит человеку, провел тест на определение группы крови по системе АВ0, предложенной доктором Ландштайном еще четверть века назад — и без особого удивления наблюдал теперь за агглютинацией в одной из чашечек.
    
    
    Сперма и действительно оказалась человеческой.
    
    
    Зафиксировав предполагаемую группу крови неизвестного донора и еще немного послонявшись без дела под шатром, я, действуя скорее от скуки, нежели по наитию, набрал в пипетку каплю крови из лужи, которая собралась на мостовой под капсулой треножника и начинала уже ощутимо пованивать.
    
    
    Без особого интереса понаблюдав в микроскоп гемолиз огромных эритроцитов марсианина, я провел серию тестов на токсины, совершенно здраво отдавая себе отчет, что то, чем я сейчас занимаюсь, является разновидностью научного хулиганства — ибо стандартная армейская экспресс-лаборатория, разумеется, не была расчитана на работу с образцами тканей марсианина, которые сами по себе являлись для человека ядом вследствие различности химического строения тел представителей двух разумных рас.
    
    
    Однако то, что происходила сейчас в одной из пробирок, весьма заинтересовали и озадачило меня. Я провел реакцию еще раз и еще, с разными тест-системами — результат был тем же.
    
    
    Результат исследования, образец крови марсианина и нацарапанную на коленке записку я отправил в Скотланд-Ярд с курьером, рекрутированным с легкой руки Лестрейда из числа охранявших площадь полицейских. Записка содержала просьбу в кратчайшие сроки повторить исследование в условиях криминалистической лаборатории Скотланд-Ярда, а также провести срочную токсикологическую экспертизу образца.
    
    
    Сам же я, не в силах дожидаться результатов экспертизы, раздираемый желанием поделиться с Холмсом своим открытием и предвкушением маленького триумфа от того, что в кои-то веки хотя бы на полшага опередил великого сыщика в нашем совместном расследовании, и будучи не в состоянии дожидаться сошествия моего друга с небес, в конце концов презрел осторожность и полез по веревочной лестнице ему навстречу.
    
    
    Потоки воздуха, нагнетаемого под тент компрессорами, чтобы шатер не спадался, закручивали лестницу спиралью, и от меня потребовались все мои навыки альпиниста, приобретенные во время подготовки к выполнению особых поручений Короны, чтобы удержаться на ее пляшущих под руками и ногами ступенях. Совсем рядом погромыхивали о корпус капсулы и бесконечно длинные ноги треножника пучки металлических щупалец, безвольно свисавших с высоты, а в путанице побегов красного вьюна, оплетавшего все сооружение снизу доверху, мне то и дело чудилось некое шевеление.
    
    
    Вечность спустя я перевалился через порог входного люка, жадно хватая воздух ртом — и едва не задохнулся от жуткой вони, наполнявшей освещенное тусклым светом странных трубчатых ламп внутреннее пространство капсулы треножника.
    
    
    Внутри двигались неясные тени, и тени теней зловеще шевелились на странно изогнутых стенах. Доносился странный ритмический перестук и отвратительные звуки, напоминавшие одновременно чавканье дорвавшихся до корыта с отрубями поросят и хлюпающий шум, с которым мощный насос земснаряда всасывает последние капли жидкой грязи со дна осушаемого водоема.
    
    
    - Холмс! - крикнул я в зловещий танец теней. - Холмс, дружище, где вы?
    
    
    Дышать здесь приходилось ртом через многократно сложенный платок — впрочем, зловоние было настолько жирным и густым, что платок практически не помогал. К этому мне было не привыкать: за годы войны, сидя месяцами в окопах, окруженных горами разлагающихся мертвых тел, мне случалось обонять и не такое.
    
    
    - Ватсон? Вот уж не ожидал от вас такой прыти! - донесся до меня придушенный голос моего друга. Глаза привыкали к красноватому полумраку, и я смог разглядеть фигуру сыщика, склонившуюся над чем-то в странном сооружении, напоминающем трон. - Пробирайтесь сюда, только ни обо что не споткнитесь! А еще постарайтесь, чтобы эти твари не вытолкали вас наружу — я бы давно избавился от них, но в одиночку мне не справиться!
    
    
    Вокруг Холмса столпились высокие тощие фигуры. Стук и сосущие звуки производили именно они.
    
    
    Триффиды.
    
    
    Взрослые особи по семь футов ростом, склонившие свои чаши над неким подиумом, служившим ложем пилоту треножника. Бесформенная громоздкая масса, занимавшая ложе сейчас, и была источником жуткого зловония. То один, то другой из триффидов без видимой очередности погружали свои укороченные обрезанием стрекала в испускающую миазмы тления массу и тащили сочащиеся вязкой жидкостью ошметки в раструбы пищеварительных чаш на вершинах стеблей.
    
    
    Триффиды жрали то, что осталось от марсианина.
    
    
    В своем стремлении облагодетельствовать человечество Советская Россия, вооруженная технологиями марсиан, выпустила в свет этих монстров всего несколько лет назад, рассеяв над Тихим океаном всхожие семена с опытных делянок Камчатки. Воздушные течения быстро разнесли семена по всему миру, и в мгновение ока триффиды появились на всех континентах, а год спустя — заполонили каждый клочок суши, существенно потеснив аутохтонную флору, а местами — и человека.
    
    
    Триффиды имели чудовищную способность к самовоспроизведению, что в сочетании с их абсолютной неприхотливостью в питании и почве для укоренения быстро сделало их поистине вездесущими. Триффидное масло стало новым источником энергии, и источником совершенно бесплатным.
    
    
    Плотоядность триффидов и их несомненная опасность для человека выявились чуть позже — когда первое их поколение вступило в пору зрелости. Годовалый триффид обретал способность к передвижению и превращался в медлительного, но смертельно опасного хищника. Удар отравленного десятифутового жала был способен убить взрослого человека. Нападая из засады, триффиды питались разлагающимися телами своих жертв.
    
    
    По миру прокатилась волна смертей, и человечество вынуждено было дать отпор растительному врагу. В ходе длившейся два года всемирной кампании по локализации популяций триффидов значительная их часть была попросту уничтожена. Впоследствии было установлено, что систематическое, раз в два года, урезание жала делает триффида неопасным для человека, и бессистемная бойня прекратилась. Теперь триффиды содержались в резервациях сельскохозяйственных угодий, обеспечивая человечество своим волшебным маслом, а также в оранжереях и ботанических садах, где селекционеры выводили все новые и новые их сорта, включая комнатные и декоративные.
    
    
    В ходе все той же битвы за жизненное пространство с растительными агрессорами у триффидов была обнаружена некая сигнальная система. Издавая отрывистый стук тремя короткими отростками, ходячие растения общались друг с другом — и в какой-то момент у исследователей возникло скверное предположение о разумности этого биологического вида.
    
    
    Широкой огласки эта гипотеза не имела — человечество, подряд пережившее за короткое время Вторжение марсиан и Великую войну, не было морально готово к противостоянию с очередным разумным видом. Иное дело — борьба с на удивление живучими и повсеместно распространившимися сорняками, в которую мир включился с превеликим энтузиазмом. Отчасти благодаря этому неведению человек в очередной раз одержал верх над силами природы, которую сам же и изменил до неузнаваемости.
    
    
    Прирученные и одомашненные триффиды мирно паслись на отведенных им лужайках и поглощали огромное количество всевозможных органических отходов человеческой деятельности, и человек спустя годы научился принимать их как часть окружающего пейзажа. Однако, по непроверенным слухам, весьма многочисленные группы взрослых триффидов по всему миру сумели избежать избиения, одомашнивания и приручения, уйдя в леса.
    
    
    Эта информация никогда не подтверждалась правительствами — как, впрочем, и не опровергалась. Но многие ли из нас регулярно - или хотя бы мало-мальски часто - посещают леса, пусть даже они и находятся совсем рядом с границами наших поселений? На эти слухи предпочитали просто закрывать глаза.
    
    
    И в этом весь Человек.
    
    
    Те триффиды, что поглощали сейчас активно распадающуюся на элементы периодической таблицы тушу марсианина, были одомашненными, кастрированными особями с укороченным обрезанием жгутом смертоносного жала. Лишенные яда, они, тем не менее, представляли немалую опасность для двоих людей здесь, в тесной капсуле треножника, распахнутые технологические люки которой открывались в трехсотфутовую пропасть над Лондоном. Силы растительных мускулов даже одного из зеленых великанов было вполне достаточно для того, чтобы вытолкнуть в пустоту нас обоих — а триффидов было здесь пять.
    
    
    - Как эта дрянь попала сюда? - спросил я, брезгливо разглядывая трехногих растительных монстров.
    
    
    - Так же, как и мы с вами, дорогой мой доктор, - отозвался Холмс. - Только воспользовались для восхождения не лестницей, а побегами марсианского вьюна. Остальные, те, что бродят неприкаянными сейчас внизу, тоже охотно присоединились бы к своим более удачливым сородичам, но им помешало полицейское оцепление. Эти же поднялись сюда прямо из разбитой оранжереи еще до того, как оцепление было выставлено. Счастливчики!
    
    
    Я содрогнулся от омерзения.
    
    
    - Я заканчиваю с забором образцов, Ватсон, - продолжал между тем Холмс. - Процедуру вскрытия тоже пришлось проводить самому, не дожидаясь прибытия экспертов из Ярда. Слишком уж быстро он разлагается. Очень хорошо, что вы решились подняться сюда, Ватсон! Честное слово — рад, а то я уже и не чаял! Взгляните, пожалуйста, сами, пока тут все не расплылось окончательно. Что вы видите? Я так понимаю, анатомировать инопланетян вам ведь уже приходилось?
    
    
    Глаза Холмса пристально смотрели на меня в красноватом полумраке кабины. Мы с моим другом в который уже раз вплотную подошли к опасной черте, переступать которую не стоит, если в будущем вы намерены сохранить между собой добрые отношения. Многие знания — многие печали. Дружба же — это не отсутствие секретов, а умение их хранить...а порой и просто не обращать внимания на их существование.
    
    
    Я кивнул и, зажимая нос платком, как мог осторожно протиснулся между двумя триффидами поближе к останкам. Холмс предупредительно освещал мне поле деятельности карманным фонарем.
    
    
    Марсиане огромны. Больше всего они напоминают чудовищных размеров бурдюк о паре глаз, попугайском клюве и двух пучках весьма тонких многофункциональных щупалец. Чем-то они напоминают наших осьминогов — клювом ли этим, многоногостью или же мудрым выражением своих вечно усталых выпуклых глаз. Несмотря на это, сленговое прозвище типа «спрут» или «головоног» нигде в мире не прижилось. Всем известно - марсиан зовут марсианами, и точка.
    
    
    Сейчас этот бурдюк был вздут гнилостными газами до состояния шара. Та часть многочисленных полостей тела марсианина, которая вмещала внутренние органы, была мастерски вскрыта в один разрез с линейно-ровными краями раны. Не снимая перчаток, я развел края раны и погрузился в изучение распадающихся под моими пальцами ошметков плоти, бывших еще совсем недавно сложными органами, венцом эволюции марсианской жизни.
    
    
    Совсем рядом продолжали свою страшную трапезу триффиды, каждый из которых ростом был выше меня.
    
    
    - Время смерти, доктор?
    
    
    Я осматривал потускневшие роговицы огромных глаз мертвеца. Мертвый пилот печально смотрел на меня. Незавидная судьба — умереть вдали от родины, от соплеменников, в одиночестве, и быть после смерти пожранным существами иной расы, выведенной врагом для совершенно невоенных целей, превратиться в удобрение, в компост, разложиться на атомы в живых фабриках триффидовых тел и стать на выходе чистой энергией, приводящей в движение машины врага, обогревающейй и освещающей его жилища, питающей его... Было в этом что-то философское и вечное.
    
    
    - Учитывая скорость разложения тела и его степень, зашедшую уже весьма далеко, я бы сказал, что наш марсианин умер около трех часов назад, - ответил я.
    
    
    Холмс кивнул.
    
    
    - Вполне подходит. Согласно показаниям полисмена, дежурившего на углу Воксхолл-Бридж-роуд и Улицы королевы Викторииу, а также гвардейцев у ворот дворца, марсианин появился на площади примерно в это время. Причем пришел он со стороны дворца, перешагнул ограду — и замер. Через пару минут перестали двигаться щупальца, и с тех пор он недвижим.
    
    
    - Мертв, - уточнил я.
    
    
    - Да. Что бы ни убило его, сделало оно это быстро.
    
    
    - Да, Холмс! Едва не забыл со всеми этими, - я бросил взгляд на невозмутимо пожирающих труп триффидов, - обстоятельствами. Я ведь поднялся сюда главным образом для того, чтобы сообщить вам, что мне примерно известна причина смерти марсианина!
    
    
    - Яд, я полагаю, - сказал Холмс. Видя мое изумление от очередной демонстрации превосходства своего интеллекта, которое мне так и не удалось научиться полностью скрывать за долгие годы нашего знакомства, он улыбнулся. Я понял это по разбежавшимся от уголков глаз морщинкам — платка от лица Холмс, как и я сам, предпочел не отнимать.
    
    
    - Элементарно, Ватсон. На теле не было иных повреждений, кроме тех, что оставили наши голодные зеленые друзья, - пояснил мой друг.
    
    
    Я только и мог, что кивнуть. Будучи разъясненными, откровения Холмса казались совершенно очевидными. Но я давно уже научился подавлять в себе чувство досады от осознания факта, что мог бы дойти до правильных выводов и сам, имей я для этого довольно времени. Пару тысяч лет, например.
    
    
    - Яд, Холмс. Алкалоид растительного происхождения. Нечто вроде кураре — должно вызывать мгновенный паралич, что, по всему видимо, и произошло. Его дыхала и трахеи перестали получать воздух, и бедняга очень быстро задохнулся. Но вот вопрос — как яд попал в его тело?
    
    
    Холмс не ответил. Великий сыщик задумчиво разглядывал трапезничающих триффидов. Я ждал, не смея нарушить вопросами ход его размышлений.
    
    
    Хмыкнув с непонятной из-за закрывающего рот платка интонацией, Холмс решительно направился к люку.
    
    
    - Идемте, Ватсон. Здесь нам больше нечего делать, - и с этими словами сыщик скрылся за обрезом люка, словно канув в бездну.
    
    
    Я с облегчением покинул вознесенный на три сотни футов над землей склеп, превращенный триффидами в столовую.
    
    
    После созерцания сцены ужасной трапезы пропасть в три сотни футов под ногами и беспорядочное болтание веревочной лестницы уже не казались чем-то страшным.
    
    
    Когда я спустился, Холмс уже смешался с толпой солдат и полицейских, которых с каждой минутой делалось под шатром все больше. Результаты экспертизы из Скотланд-Ярда еще не прибыли. Я в задумчивости прогуливался по площади. Погруженный в размышления, я не заметил, как ноги сами принесли меня к бреши в ограде дворца там, где ее проломила нога треножника, разбив по пути оранжерею.
    
    
    Сквозь разбитые рамы оранжереи на площадь все еще пытались проникнуть привлеченные запахом гниющей плоти триффиды. Трое полицейских ударами дубинок загоняли их обратно.
    
    
    Мое внимание внезапно привлек странный маленький триффид. Едва достигая макушкой высоты человеческого колена, он, тем не менее, резво передвигался на трех коротких ногах, хотя предполагаемый возраст позволял ему лишь сидеть в почве, как и пристало нормальному рпастению...впрочем, что может быть нормального, коль скоро речь у нас идет о триффидах?
    
    
    Малыш имел необычный цвет. По светлой зелени его листьев и ствола бежал золотистый рисунок прожилок, а пищеварительная чаша на вершине стебля имела явственный серебристый оттенок.
    
    
    Маленький триффид очень целеустремленно двигался к пролому в ограде. Причем явно стремясь попасть именно за ограду, в дворцовый парк — в полной противоположности стремлениям своих голодных собратьев, так и рвущихся на площадь сквозь полицейский заслон.
    
    
    В два шага нагнав крошку-триффида, я заступил ему путь. Он в нерешительности остановился, потом попытался обогнуть меня справа, потом слева, потешно ковыляя на своих коротнких толстых ножках. Каждый раз я заступал ему дорогу, и он останавливался вновь.
    
    
    Когда он наконец замер в озадаченной неподвижности, уставившись на меня наклоненным цветком своей чаши, словно силясь разглядеть стоящего у него на пути нахала, я нагнулся поближе, в свою очередь стараясь как следует его рассмотреть.
    
    
    Последнее, что я помню, был сильный удар в лицо.
    
    
    И темнота.
    
    
    
    
    
    
    Ощупав лицо, я обнаружил глубокую воспаленную царапину на левой скуле. Кровь уже не текла.
    
    
    Все становилось на свои места.
    
    
    - Холмс! - окликнул я.
    
    
    Мой друг оторвался от процесса обихаживания мисс Хадсон, к которой вернулся ее привычный здоровый цвет лица, и обернулся ко мне.
    
    
    - Холмс, дружище, я вспомнил, как все было! - от волнения я не мог говорить спокойно. - И я знаю, как был убит марсианин!
    
    
    - Действительно? - спросил Холмс. - Что ж, я с удовольствием выслушаю ваши предположения, друг мой.
    
    
    - Это не предположения, Холмс, а совершенно четкая уверенность! - торжествующе провозгласил я.
    
    
    - Прежде чем поделиться ею со мной, мой друг, не будете ли вы так любезны вскрыть запечатанный конверт под номером два из числа тех, что лежат в вашем кармане?
    
    
    Я посмотрел на него с недоверием. Потом полез в карман и выбрал среди конвертов нужный. Не сводя глаз с Холмса, сломал печать.
    
    
    «Триффид», гласила надпись на клочке бумаги.
    
    
    Я все еще ощарашенно хватал ртом воздух, в очередной раз лишившись дара речи, когда наконец прибыли результаты экспертизы.
    
    
    Ознакомившись с заключением криминалистов Скотланд-Ярда, Холмс удовлетворенно кивнул своим мыслям и протянул официальный бланк мне.
    
    
    - Вы были совершенно правы, мой друг Ватсон, - сказал великий сыщик Шерлок Холмс. - Это токсин жала триффида. И марсианина убил именно тот триффид, который ударил потом вас.
    
    
    - Но я же еще ни слова не сказал об этом триффиде! - вскричал я. - И потом — откуда вы знаете, что это был именно триффид-убийца?!
    
    
    - Все очень просто, Ватсон, - ответил Холмс. - Все прочие триффиды — там, наверху, в капсуле треножника, здесь, на площади, и даже в оранжерее, не имеют жала. Все они своевременно урезаны. Яда у триффида, ударившего вас, хватило лишь на то, чтобы оглушить вас и лишить на время сознания, а не убить — следовательно, до вас он ударил кого-то еще. А совсем рядом у нас лежит слоноподобный мертвец, у которого в крови полным-полно курареподобного алкалоида, который вырабатывается железами жала триффида. Так к чему множить сущности, друг мой?
    
    
    Я мог заапплодировать безупречности логики моего партнера. Мог обнять его, расчувствовавшись. Мог до умопомрачения трясти его руку в знак признания превосходства его интеллекта над интеллектом обывателя.
    
    
    Но я не сделал ничего — лишь молча поклонился моему гениальному другу. Совсем чуть-чуть, но ему достаточно было и этого.
    
    
    Улыбнувшись, он весело скомандовал:
    
    
    - А теперь, Ватсон, когда здесь нам решительно нечего больше делать, берите с собой нашу очаровательную мисс Хадсон — кажется, ее больше не тошнит? - хватайте под локоть Лестрейда, и всей теплой компанией отправляйтесь в Марсианскую колонию Лондона. Я дам вам инструкции, что, где и у кого вы должны будете разузнать.
    
    
    - А вы, Холмс? - спросил я, доставая блокнот и готовясь записывать инструкции.
    
    
    - А меня ждет личный садовник Ее королевского величества, - беззаботно отозвался Шерлок Холмс. - Правда, я полагаю, сам он об этом еще даже и не догадывается.
    
    
    
    
    
    
    
    
    Едва я миновал блокпост на выходе из марсианского гетто и распрощался с Лестрейдом и мисс Хадсон, которую ждали новые поручения Холмса, полученные по ручному радиотелеграфу, как приземистый черный автомобиль о шести дымовах трубах и десятке колес резко затормозил у самого тротуара. Двери распахнулись, и шофер-моро с львиной мордой вместо лица взял под козырек кепи и пригласил меня внутрь. Я опасливо заглянул в пахнущий кожей и бренди полумрак салона.
    
    
    - Забирайтесь, Ватсон, - Шерлок Холмс сидел на удобном диване и с улыбкой смотрел на мои колебания. - Что вы узнали в резервации?
    
    
    - Боюсь, ничего особенного, - ответил я, плюхаясь рядом. Автомобиль тут же рванул с места и помчался на юг. - Там, как всегда, грязь, вонь, проблемы с нелегальным марсианским оружием, каннибализм и повсюду — знаки секты Рипперов. Не люблю марсиан, Холмс. Никогда не прощу им Мэри. Рад, что смог отомстить...
    
    
    - Да-да, дело пляшущего микроба... Как же! - отозвался Холмс. - Знали бы только марсиане, кто именно повинен в их поражении! А вы — расхаживаете по их трущобам, как ни в чем не бывало! Вы храбрец, Ватсон!
    
    
    - Да полно вам, Холмс, - отмахнулся я. - Полиция нашла место, где прятали треножник — проследили по следу от дворца до самого гетто в Айлингтоне. Он стоял у всех на виду, сложив ноги — и все считали, что это старая водонапорная башня, увитая красным вьюном. И еще нашли шахту, нечто вроде врытой вертикально пушки — эксперты-оружейники считают, что марсиане, возможно, выстрелили на орбиту некое устройство, которое посредством радиоволн могло позволить им связаться с метрополией на Красной планете.
    
    
    - Прекрасно, Ватсон! - Холмс явно был доволен. - Значит, рухнувший в Ла-Манш зеленый метеор — марсианский снаряд, первая ласточка, прилетевшая на зов... Гм, любопытно, что он привез на старушку-Землю?
    
    
    - Возможно, мы скоро узнаем, - сказал я. - Кстати, Холмс, а куда мы едем?
    
    
    - О, Ватсон! Нас почтила аудиенцией августейшая особа! - Холмс прямо-таки лучился довольством.
    
    
    - И кто же это, если не секрет? - спросил я.
    
    
    - Третий конверт, - лаконично ответил Холмс.
    
    
    Недоверчиво поглядывая на него, я выбрал среди оставшихся у меня конвертов нужный и вскрыл его.
    
    
    Изумлению моему не было предела.
    
    
    - Как?! - вскричал я. - Сам?!
    
    
    Холмс лишь улыбался.
    
    
    Автомобиль въехал в ворота Букингемского дворца.
    
    
    
    
    
    
    Его Величество Георг Пятый, король Великобритании и Ирландии, стоял у окна своего кабинета, глядя на суету военных и полиции за оградой Букингемского дворца. Вся его поза выражала покой и крайнюю степень усталости.
    
    
    - Ваше Величество, - обратился к монарху Холмс.
    
    
    Король обернулся к нам.
    
    
    Монарх был немолод, однако военно-морской мундир сидел на его подтянутой фигуре как влитой. Взгляд его печальных глаз был остр и проницателен. Седина лишь чуть коснулась его расчесанных на прямой пробор волос. Аккуратно постриженные усы и борода сообщали облику короля приличествующую августейшей особе благообразность.
    
    
    - Джентльмены, - Георг чуть склонил голову, и мы поклонились в ответ.
    
    
    - Благодарю вас, Ваше Величество, что дали нам эту аудиенцию, - сказал мой друг.
    
    
    - Я догадываюсь, чем вызван ваш визит, джентльмены, - ответил король. - Не каждый день у ворот резиденции случается...такое. Чем скромный король может помочь своим знаменитым подданным?
    
    
    Георг улыбнулся, и Холмс, улыбнувшись ему в ответ, извлек из кармана крылатки и поставил на стол металлический цилиндр.
    
    
    - Я полагаю, это принадлежит вам, Ваше Величество, - сказал Холмс, глядя королю в глаза. - Звучит весьма двусмысленно, зато правдиво.
    
    
    Лицо короля не залила смертельная бледность, нет. И он не побагровел, нет.
    
    
    Георг Пятый лишь устало улыбнулся.
    
    
    - Все тайное рано или поздно открывается, - сказал он. - Но я надеялся, что правда об этом деле откроется все-таки позже, когда засеянные сегодня семена дадут свои всходы. Простите за двусмысленность формулировки, господа.
    
    
    - Это нашли рядом с убитым...посланником? - Холмс выжидающе смотрел на короля.
    
    
    - Верно. Покойный должен был доставить этот знак монаршьего расположения и готовности к заключению союза далеко за пределы Земли, - ответил король Георг. - Мне нечего скрывать, и нечего стыдиться, джентльмены. Задавайте свои вопросы.
    
    
    - Я не спрашиваю, почему вами был избран столь...экстравагантный способ заключения межпланетного союза, Ваше Величество, - сказал Холмс. - Но все же хотелось бы некоторой определенности в этом вопросе.
    
    
    - Слияние крови считалось лучшим способом скрепить договор не только у нас на Земле, мистер Холмс, - улыбнулся король. - Мы долгое время ошибочно считали, что марсиане представляют собой однородную массу представителей единого сообщества, некоего планетарного государства — но выяснилось, что это вовсе не так, и то, что казалось нам единой волной экспансии, на деле было попыткой захвата и разделения новой территории представителями различных фракций и группировок марсианского сообщества, которые в чем-то сродни нашим государствам. Эти государства разнятся по своему общественному устройству, и покойный чужак был представителем элиты сильного государства, устроенного подобно нашей земной монархии, где власть передается по наследству среди кровных родственников. Именно с этим государством Корона Британии и пыталась заключить...
    
    
    - Брак? - спросил Холмс, с прищуром глядя в лицо королю.
    
    - Браки в наше время и впрямь заключаются на небесах, - Георг улыбнулся.
    
    
    - Боюсь, лишь немногие даже в наше просвещенное время одобрят многоженство, Ваше величество, - заметил мой друг. - Пусть даже это лишь символ, ведь ткани и клетки человека и марсианина несовместимы и никогда не дадут жизнеспособного потомства, даже в пробирке — верно, доктор? Даже если это и в явных интересах Империи. Боюсь, именно подобное неприятие и послужило причиной убийства посланника.
    
    
    Некоторое время монарх молчал, разглядывая полированное дерево столешницы. Когда он вновь поднял глаза, взгляд его был полон спокойствия и уверенности в себе.
    
    
    - Мир и покой, воцарившиеся на нашей планете, хрупки и обманчивы, - сказал король Георг. - То равновесие, в котором замерли сейчас величайшие державы Земли, очень шатко и неустойчиво. И все ужасы пережитой войны не удержат человечество от того, чтобы вновь не окунуться в кровавую купель мировой войны совсем скоро. У монархов и президентов в ближайшем их окружении полно нечистых на руку личностей, которые спят и видят несказанные барыши, которые принесет им новая война. Война, увы, была, есть и будет источником не только горя и страдания людского, но и источником обогащения для горстки промышленников и финансистов, которые правят миром, стоя за плечами царственных особ и людей, облеченных властью. Как монарх, любящий свой народ и пекущейся о его благе и процветании, я вынужден жить по старинному принципу — хочешь мира - готовься к войне. И для победы в грядущей мировой бойне, и даже просто для выживания в ней хороши все средства. И если ради блага моих подданных я должен сделаться многоженцем — что ж, я готов на это пойти. Возможно, правда, что пока я не готов к огласке — и поэтому, джентльмены, прошу вас сохранить подробности этой истории в тайне до той поры, когда обыватель сможет спокойно принять подобный факт.
    
    
    - Боюсь, это случится очень не скоро, - заметил Холмс.
    
    
    - Отнюдь, мистер Холмс, - улыбнулся король. - Как раз сейчас тайные службы, призванные поддерживать порядок в Империи и обеспечивать безопасность ее подданным, сбились с ног, создавая в обществе определенные настроения. Для этого используются все известные технологии управления общественным сознанием. Популяризируется наука, высмеиваются суеверия и косность мышления, развенчиваются шарлатаны всех мастей и религиозные фанатики. Образование становится доступнее. Искореняется расовая ненависть. Жанровая литература, и в частности научное фантазирование, а также театр и синематограф пропагандируют терпимость в восприятии чуждых нам существ, идей и мировоззрений. Да, безусловно — темным, необразованным человеком гораздо легче управлять, нежели человеком просвещенным — но сейчас Империи нужны именно просвещенные люди, люди, способные с легкостью принять грядущие перемены в государственной политике, общественном устройстве и отношениях между людьми...и нелюдьми, джентльмены. А такие перемены уже не за горами, и нам с вами — я надеюсь — еще посчастливится стать свидетелями рождения дивного нового мира, у истоков которого мы с вами сейчас стоим.
    
    
    - Мир меняется, - продолжал Георг. -Весь мир. Еще совсем недавно в небе над лондонской Кровлей висели аэростаты заграждения, лучи прожекторов выхватывали из темноты туши кайзеррайховских линкоров, опорожнявших бомбовые трюмы на головы наших граждан; разрывы шрапнели разгоняли боевые звенья свастиконосных «драхенфлигеров» Флигерваффе и казалось, мы враги навсегда, навеки, независимо от исхода войны — а теперь те же пилоты, что бомбили Лондон, сдят за рычагами управления трансатлантических цеппелинов, и мы с удовольствием пользуемся услугами наших недавних врагов. То же происходит и сейчас, но уже в ином масштабе. Четверть века назад, во время Нашествия, мы и помыслить не могли о каком-либо сотрудничестве с захватчиками. Вопрос стоял жестко — или мы, или они. И только потом, когда благодаря секретным разработкам нашей медицинской службы мы смогли одержать верх над превосходящим нас в техническом смысле инопланетным врагом, стало возможным всерьез рассмотреть возможность союза. Благодаря этому союзу сначала Британская Империя, а потом и все ведомое ею человечество проложит себе новый путь — путь к звездам!
    
    
    Взгляд монарха унесся куда-то очень далеко — сквозь годы, сквозь расстояния, за орбиты величественно плывущих сквозь пространство по своим орбитам планет...
    
    
    В будущее, которое ковалось здесь и сейчас, прямо в этом кабинете.
    
    
    Едва заметно вздрогнув, Георг вырвал себя из сладкого плена грез и вернул на бренную землю. Поднявшись из-за стола, он коротоко кивнул нам с Холмсом:
    
    
    - Джентльмены, - давая понять, что аудиенция окончена.
    
    
    Я по старой армейской привычке вытянулся во фрунт. Мой друг сдержанно поклонился в ответ.
    
    
    Уже у дальних дверей кабинета король на мгновение задержался. По его губам скользнула полная лукавства улыбка, а глаза озорно блеснули.
    
    
    - Только не говорите Мэри, - сказал Георг и - готов поклясться! - подмигнул.
    
    
    - Безусловно, Ваше величество, - отозвался Холмс. - Слово джентльмена.
    
    
    Двери за Георгом Пятым, королем Великобритании и Ирландии, затворились.
    
    
    
    
    
    
    
    
    Холмс нетерпеливо мерил шагами брусчатку площади перед воротами Букингемского дворца, то и дело извлекая из жилетного кармана луковицу парового хронометра и раздраженно щелкая крышкой. Гвардейцы-моро безучастно следили за его передвижениями с непроницаемым выражением на львиных мордах.
    
    
    - Чего мы ждем? - вполголоса спросил у меня Майкрофт Холмс.- Или — кого?
    
    
    Я пожал плечами.
    
    
    - Я полагаю, мисс Хадсон, нашу секретаршу, - ответил я. - Ваш брат дал ей некое поручение. Вероятно, она должна вот-вот появиться с результатами.
    
    
    На подъездной аллее за решеткой ворот появилась женская фигурка, одетая в униформу дворцовой прислуги. Выскользнув в калитку и прошествовав мимо молчаливых гвардейцев, женщина приблизилась к нам. Шерлок Холмс бросился ей навстречу.
    
    
    Под накрахмаленным чепцом, фартучком и очень консервативными очками и впрямь обнаружилась мисс Хадсон.
    
    
    - Ну что? Я был прав? Что она сказала? - засыпал ее вопросами Холмс, не дав и перевести дыхание.
    
    
    - Господи, Холмс, что за загадки? О чем идет речь? - не выдержал я.
    
    
    - Конверт номер четыре, Ватсон, - отмахнулся Холмс и вновь взялся терзать мисс Хадсон вопросами.
    
    
    Я вскрыл конверт номер четыре. «Мария», было написано на префорированной ленте. Я с недоумением воззрился на записку. И только спустя минуту до меня дошло.
    
    
    - Королева?! - вскричал я.
    
    
    - Тише, Ватсон, тише! - шикнул на меня Шерлок Холмс, а его брат посмотрел с укоризной. - Умоляю вас — на карту поставлена честь дамы. Более того — честь королевы! Итак, мисс Хадсон, расскажите же нам все!
    
    
    - Как вы и распорядились, мистер Холмс, сначала я отправилась в книжный магазин «Симпкин и Маршал», где американский литератор мистер Берроуз надписал мне книгу так, как вы и велели мне его попросить, причем сделал это охотно. Очень обходительный джентльмен...
    
    
    - Дорогуша, не отвлекайтесь! - прервал Холмс. Мисс Хадсон с досадой зыркнула на него своими зелеными глазищами, но, понимая свою ответственность, продолжала рассказ.
    
    
    - После этого я по пропуску, подписанному сэром Майкрофтом, вошла в королевский дворец и получила форму в комнатах прислуги. Ко времени чаепития я была в покоях Ее Величества и прислуживала за столом...
    
    
    - Полагаю, Майкрофт, это все было организовано твоими людьми? - спросил Холмс, взглянув на брата.
    
    
    - Интересы Короны превыше всего, Шерлок, мальчик мой, - пожал плечами советник.
    
    
    - Убирая со стола, я как бы невзначай оставила на уголке столешницы роман мистера Берроуза, надписанный им самим. Пока я протирала пыль, королева Мария обнаружила книгу и заинтересовалась ею. Прочитав сделанную мистером Берроузом надпись, Ее Величество пришла в сильнейшее возбуждение, а потом разрыдалась. Я подала ей нюхательную соль во флаконе и попыталась успокоить.
    
    
    - Что она говорила? - нетерпеливо спросил Холмс.
    
    
    - Ничего особенного, мистер Холмс, - ответила мисс Хадсон. - Просто плакала и повторяла: «Я не хотела, не хотела...». И все. С другими служанками и королевским врачом мы уложили Ее величество в постель, и доктор дал ей успокоительное. Книгу и конверт, который вы мне вручили, мистер Холмс, я оставила у изголовья, как вы и велели.
    
    
    - Что было надписано в книге? - спросил я, и вторя мне, Майкрофт Холмс спросил:
    
    
    - Что было в письме, Шерлок, мой мальчик?
    
    
    - Вы видели...гм, растение, мисс Хадсон? - не обращая внимания на наши вопросы, продолжал свй допрос Холмс.
    
    
    - Да, мистер Холмс. Террариум с триффидами стоит в покоях королевы, рядом с вольером для бабочек и морским аквариумом.
    
    
    Холмс с торжествующим видом обернулся к нам. Мы, сгорая от нетерпения, ждали объяснений.
    
    
    - Надписывая собственный роман, господин Берроуз под мою незримую диктовку написал следующее: « Мэри, моя королева! Помни о том, что все, что ты прочтешь в этой книге, есть игра человеческого ума и плод моей фантазии. Э.Р.Берроуз».
    
    
    - И все?! - в полном недоумении спросил я.
    
    
    - И все, - подтвердил Холмс. - Но эти скупые слова возымели эффект разорвавшейся бомбы, и мы получили признание.
    
    
    - Признание? - меняясь в лице, переспросил Майкрофт.
    
    
    - Именно, - кивнул Холмс.
    
    
    - Вспомните, Ватсон, статью о визите мистера Берроуза в Туманный Альбион, - продолжал Холмс. - Там говорилось о том, что королева является большой поклонницей творчества этого американского сочинителя. Зная об этом, некто воспользовался слабостью королевы, осведомив ее насчет намерений супруга. Наверняка имело место анонимное послание — а вероятнее, послание, подписанное литерой «М» на фоне перекрещенных шпаг. Пусть ваши люди проверят пепел в каминах и корзины для бумаг по всему дворцу, брат.
    
    
    - Ох уж эта ваша одержимость профессором, Холмс, — покачал головой я.
    
    
    - Не понимаю, при чем тут сочинения этого заокеанского беллетриста, - сказал Майкрофт Холмс.
    
    
    - Прочтите на досуге «Дочь тысячи джеддаков», брат, - улыбнулся Холмс. - Там среди уродливых зеленокожих марсиан преспокойно живут себе прекрасные ликом и телом женщины совершенно человеческой наружности, в одну из которых, особу высокородную, и влюбляется главный герой. Чушь для романтически настроенных дам, конечно — но Ее Величество сейчас находится в поре гормональной нестабильности, в которую организм женщины входит, лишившись способности иметь потомство. Ставка злодеем была сделана именно на то, что королева принимает все прочитанное за чистую монету — и эта ставка сыграла, господа! Известие о готовящемся в строжайшей тайне символическом браке между монархами Земли и Марса королева, увы, истолковала как весть о супружеской неверности. Это именно тот вариант косности мышления, порожденный английскими и христианскими традициями и ценностями, которыми живет и на которых воспитан каждый подданный Империи. Результатом стала трагедия, развернувшаяся этой ночью. Мне неизвестно, каким образом Ее Величество устроила встречу с посланником Марса, и как убедила его принять - видимо, в дар — неурезанного триффида, но ей удалось сделать все это. Королевский садовник сообщил мне, что все триффиды в оранжереях систематически подвергаются процедуре урезания жала. Все — кроме миниатюрных триффидов из террариума королевы. След триффида-убийцы вел прямо к дворцу. Сложить два и два было лишь делом техники. Королева Мария искренне раскаивается сейчас в содеянном, подтверждением чему ее нервный срыв. Замысел же злодея, стоящего за всем этим, удался в полной мере — ибо заключение союза между планетами отложено теперь на непределенный срок, до восстановления доверия между монархами.
    
    
    Мы помолчали.
    
    
    - А что было в письме, мистер Холмс? - спросила наконец мисс Хадсон.
    
    
    - Ничего особенного, - пожал плечами великий сыщик. - Я взял на себя смелость пожелать Ее величеству скорейшего выздоровления и от себя лично заверить ее в том, что ее секрет останется секретом Короны. Майкрофт, я полагаю, ты проследишь за сохранением конфиденциальности результатов нашего небольшого расследования? И вам ведь еще в кратчайшие сроки устанавливать памятник королеве Виктории высотой в марсианский треножник перед воротами дворца — сами же обещали в газетах. Мда...замять скандал в наше время обходится казне весьма недешево. Кстати, могу рекомендовать вам одного грузинского скульптора — он молод, но обожает грандиозные проекты... Записать адрес?
    
    
    Майкрофт Холмс мрачно кивнул.
    
    
    - Правь, Британия! - воскликнул Шерлок Холмс.
    
    
    
    
    
    
    Ночная прохлада проникала под плотную ткань пальто, и старые кости отзывались протестующим стоном. По телу то и дело пробегали волны дрожи, и я кутался в шарф и пытался поглубже нахлобучить котелок, что совершенно не спасало от холода. Да, времена, когда мы могли лежать в засаде ночи напролет, остались далеко в прошлом вместе с нашей с Холмсом молодостью — впрочем, казалось, что над моим другом время совершенно не властно.
    
    
    Холмс сидел рядом со мной на скамье в сквере напротив нашего с ним бывшего дома на Бейкер-стрит и задумчиво грыз чубук своей любимой трубки. Не объясняя причин, он приволок меня сюда, едва стемнело, и вот уже несколько часов мы ждали неведомо чего, изредка обмениваясь ни к чему не обязывающими фразами. Медленно тянулись часы ожидания. Время тянулось, словно патока, и вокруг ровным счетом ничего не происходило.
    
    
    Бейкер-стрит, получившая во время войны свою порцию германских бомбежек, до сих пор так и не была восстановлена. Прикрывавшая ее секция Кровли рухнула давным-давно, и мы с Холмсом получили прекрасную возможность в течение нескольких часов любоваться лондонским небом, этой ночью на удивление безоблачным. Созвездия медленно поворачивались над нашими головами, и в какой-то момент на небосклон выползла из-за фуллеровских куполов центра огромная из-за атмосферной аберрации Луна, залив весь мир серебром.
    
    
    Лондон спал. Давно уже погасли все окна в окрестных домах, движение на улицах и в небе прекратилось. Несмотря на пронизывающий до костей холод, я уже начал было задремывать от скуки, когда тычок кулаком под ребра вывел меня из блаженного отупения.
    
    
    - Смотрите, Ватсон! - прошептал мне в самое ухо Холмс. - Вот он, видите?
    
    
    Что-то высокое и стройное поднялось над крышами домов, выросло до самых звезд, подперло небо. Что-то, блеснувшее полированным металлом в свете луны. Что-то о трех тонких ногах, легко перешагнувшее деревья сквера и соседние дома.
    
    
    Чуть слышный металлический перезвон сопутствовал перемещениям гиганта.
    
    
    Не веря своим глазам, я только и мог, что наблюдать за тем, как треножник грациозно шагает вниз по Бейкер-стрит, как он останавливается напротив дома 221-в и осторожно стучит в двери, деликатно придерживая дверной молоток самым кончиком одного из щупалец.
    
    
    В окне второго этажа зажегся свет. Я не поверил собственным глазам. Неясный силуэт на мгновение заслонил квадрат освещенного окна, но я не успел его как следует рассмотреть.
    
    
    В следующий момент треножник поднял угловатую коробку генератора теплового луча и залил дом 221-в потоком ослепительного света, от яркости которго я на время совершенно ослеп.
    
    
    Когда зрение вернулось, на месте дома полыхала до небес груда битого кирпича.
    
    
    Треножник на несколько секунд склонился над пылающими обломками. В отсветах пламени его силуэт рисовался на фоне ночного неба багровым символом Зла. Потом, удовлетворившись увиденным, боевая машина марсиан развернулась и зашагала через жилые кварталы в направлении Гайд-парка.
    
    
    - Скорее, Ватсон! - закричал Шерлок Холмс. - Мы не должны упустить его!
    
    
    - Но, Холмс, под обломками могли остаться живые люди! - жар огня, доносившийся до нас от руин, заставлял меня сомневаться в собственных словах, но я не мог оставить несчастных в беде, пока существовала хотя бы ничтожная возможность их спасения.
    
    
    - Бросьте, Ватсон! Никого там нет, и не было с самого начала! - отмахнулся Холмс, решительно устремившись к спрятанному в кустах моноциклету.
    
    
    - Но я сам видел... - начал было я, но мой друг прервал меня:
    
    
    - Свет? Тени в окне? Ватсон, дружище... Это же типичная ловля на живца! Вы что, запамятовали тот случай с полковником Мораном? Но каков фрукт — попасться на ту же уловку, что и его слуга! Моя Немезида порой так меня разочаровывает, Ватсон!
    
    
    - Холмс, вы дьявол! - с восхищением выдохнул я уже на бегу. Вдаваться в подробности и требовать прояснения туманных намеков Холмса было совершенно некогда. Позже, все позже!..
    
    
    Вскочив в седло моноциклета, я ударил ногой по рычагу стартера, и двигатель оглушительно взревел, выплюнув из дымовых труб облачка сизого выхлопа. Холмс занял место позади меня, и огромное колесо с гулом пришло в движение. Крепко уперевшись ногами в подножки, я орудовал рычагами управления как одержимый. Моноциклет, разбрасывая ошметки дерна с безупречной прежде лужайки кого-то из соседей, описал широкую дугу, безжалостно расправился с живой изгородью, спрыгнул на мостовую и резво покатил следом за треножником, оставляя за собой шлейф дыма.
    
    
    - Гоните, гоните, Ватсон! - кричал мне в ухо Холмс. Его пальцы стальной хваткой вцепились мне в плечи. - Не дайте ему уйти! Здесь, на перекрестке, налево! Теперь направо через квартал! В следующую подворотню слева! Газон, газон! Кошка!!! Она же черная! Боги, с кем приходится... Да черт с ней, с собакой! Гоните же!..
    
    
    И я гнал.
    
    
    Улицы и переулки слились в сплошное мелькание стен с темными провалами окон. Электрические и газовые фонари пролетали мимо росчерками желтого и голубого пламени. Рокот двигателя делался совершенно оглушительным в глубоких колодцах дворов. Небо стало лишь узкой неясной полосой между вплотную обступившими нас зданиями. Время от времени впереди на фоне более светлого неба мелькала удаляющаяся нескладная фигура высотою до небес. Мне удавалось не выпускать размеренно шагающий треножник из виду, держась на одном от него расстоянии, не отставая, но даже для этого приходилось выжимать из мотора все, на что он был способен.
    
    
    И должен вам без ложной скромности сказать — вряд ли лондонцам посчастливится еще раз увидеть подобную сумасшедшую езду в ближайшее время.
    
    
    Я превзошел сам себя.
    
    
    И все-таки мы отставали.
    
    
    - Постараемся перехватить его у Гайд-парка! - прокричал Холмс сквозь свист ветра и басовитый рев движка. - Надо, Ватсон, надо! Иначе он растворится среди деревьев, затаится там, с помощью своих холуев демонтирует и спрячет машину, как следует ее замаскировав, а сам растворится поутру в толпе, и поминай, как его звали!
    
    
    - Черт побери, Холмс, да о ком вы все время твердите?! - проорал я в ответ.
    
    
    - Пятый конверт, Ватсон! Пятый конверт! - кричал в ответ Холмс.
    
    
    Однако играть здесь и сейчас, во время безумной гонки за уходящим прочь треножником, ежесекундно рискуя собственной жизнью и жизнью моего друга, в странную игру, навязанную мне великим сыщиком, у меня не было ни малейшего желания.
    
    
    -К черту, Холмс! Сейчас не до этого!
    
    
    - Верно, мой друг! Вот догоним, и он сам нам представится!
    
    
    Меня поразила твердая уверенность Холмса в несомненном успехе нашего безнадежного, с моей точки зрения, предприятия. Ему явно было известно больше, чем он старался показать — как, впрочем, и всегда.
    
    
    Треножник между тем, насколько я мог ориентироваться в мельтешении проносящихся мимо улиц, пересек лишенный Кровли Мерилибон, аккуратно перешагивая его дома, и маячил теперь в районе Оксфорд-стрит, в непосредственно близости от парковой ограды и шелестящего убежища облетающих крон Гайд-парка.
    
    
    Наш моноциклет вылетел на незастекленную Оксфорд-стрит и помчался к воротам парка. Треножник перешагнул парковую ограду и зашагал куда-то на запад. Макушки деревьев скрывали его ноги едва ли на треть. Он напоминал гротескную пародию на пересекающего поле человека — только вместо колосьев он раздвигал при ходьбе вековые дубы и грабы.
    
    
    На оглушительный в ночи треск двигателя моноциклета треножник не обращал ни малейшего внимания. В зеркало заднего вида я видел, как в окнах оставшихся позади домов разбуженных нами лондонцев начинает зажигаться электрический свет.
    
    
    - Я понял, Ватсон!!! Там озера! Система прудов посреди парка! Туда он идет, туда! Там можно затопить треножник! А пруды наверняка сообщаются туннелями с канализационной системой, а потом - с Темзой! Если он успеет добраться до прудов, он снова уйдет! Мы должны его остановить!
    
    
    - Вы в своем уме, Холмс?!
    
    
    - Тогда — задержать!
    
    
    Что могут противопоставить два маленьких человека машине размером с гору?!
    
    
    Немногое.
    
    
    Две пары все еще крепких кулаков, пусть из плоти и крови состоят лишь три из них. Пару древних, но вполне смертоносных револьверов. Честь. Доблесть. Целеустремленность.
    
    
    Ну, и пару тузов в рукаве, само собой.
    
    
    - В этих прудах запросто можно спрятать хоть субмарину, - меж тем продолжал насиловать мой и без того истерзанный слух Холмс. По тому, как он на мгновение умолк, я понял, что эта мысль полностью захватила его. Еще через мгновение Холмс взревел: - Вот оно, Ватсон! Подлодка! А я все гадал, и как это ему удалось — незаметно протащить в Англию новехонький треножник от самого Ла-Манша?
    
    
    - Не понимаю, о чем вы, Холмс, - прокричал я в ответ, - но бога ради, ДЕРЖИТЕ РЫЧАГИ!..
    
    
    Надо отдать должное моему другу — в критические моменты на него можно положиться, как на себя самого. В тот же миг, как я отпустил рычаги управления моноциклетом, на них легли крепкие ладони Холмса, и машина даже не рыскнула, продолжая стремительно приближаться к воротам Гайд-парка.
    
    
    Я же ухватился левой рукой за кисть правой, искусственной, и особенным образом резко крутанул ее. Если бы не грохот и треск моноциклетного двигателя, был бы явственно слышен металлический щелчок. Кисть механистического протеза осталась у меня в руке.
    
    
    На срезе культи механопротеза зияли шесть расположенных по окружности отверстий. В плечевом суставе проснулся плененный атом, запитывая микромоторы искусственной руки, и отверстия пришли в движение, вращаясь вокруг общей оси, все быстрее им быстрее. В громыхание и треск мотора нашего одноколесного транспорта вплелся высокий, на грани визга, звук. Я особым образом сосредоточился, и миниатюрная картечница Гатлинга открыла огонь.
    
    
    Трассеры кислородных пуль дымными веерами устремились к вышагивающей по парку нескладной долговязой фигуре. Кучность огня была приличной — Холмс четко держал курс на треножник, а годы службы на периферии Империи научили меня стрелять из любого положения, с любой руки, из любого вида оружия и в любое время дня и ночи. Стрелять — и поражать цель. Служба Британской Короне в годы войны лишь закрепила и развила эти навыки.
    
    
    Первые же разрывы накрыли цель. Облако ослепительного пламени на несколько секунд полностью скрыло инопланетную машину, и у меня в глазах поплыли багровые круги боли. Я еще успел подумать, каково же чувствительным глазам Холмса, раз уж весьма непритязательным моим собственным глазам приходится так тяжко, и услышал змеиное шипение за спиной, перекрывшшее даже шум мотора. Руки Холмса, уверенно лежавшие на рычагах управления, на миг исчезли и тут же вернулись вновь. Скосив глаза, в свете бешено летящих назад фонарей я обнаружил, что Холмс умудрился нацепить на нос свои дымчатые очки. Теперь он спокойно смотрел на пламенеющий в небе над Гайд-парком костер.
    
    
    Когда пламя погасло, треножник оказался невредим. Однако теперь он остановился, и мы на всех парах стремительно сокращали разделявшее нас расстояние.
    
    
    - Есть! Есть! Молодчина, Ватсон! - Холмс ухитрился чувствительно хлопнуть меня по плечу, от чего машина рыскнула, но тут же вернулась на курс.
    
    
    Треножник шевельнулся.
    
    
    Часть его щупалец свернулась в плотные спирали, скрывшись на миг под шаром капсулы. Когда щупальца, разворачиваясь, вновь появились оттуда, на нас глянула, наливаясь смертельным огнем, зажатая в них кубическая камера генератора теплового луча.
    
    
    Ослепительно-белый луч сверкнул нам навстречу. Там, где он коснулся мостовой Оксфорд-стрит, плавился и испарялся камень брусчатки.
    
    
    Холмс бросил машину вправо, потом — влево. Луч плясал совсем рядом, пятаясь дотянуться до нас. Все, чего он касался на своем пути, вспыхивало и начинало оплывать — стены домов, тротуарная плитка, колонны фонарей... Моноциклет лавировал среди озер рукотворной лавы. Холмс управлял машиной, как заправский гонщик на ралли, проходящий полосу препятствий, и смерть раз за разом проходила мимо. Впрочем, долго так продолжаться не могло. У треножников нет мертвых секторов обстрела, поэтому нашим спасением было уйти с хорошо освещенной улицы — ибо каждый ярд, приближавший нас к треножнику, уменьшал наши шансы на выживание. Огонь треножника делался все точнее.
    
    
    В ответ я продолжил обстрел шагающего танка марсиан из своей микро-митральезы, стараясь если не повредить его, так хотя бы ослепить на время разрывами пуль.
    
    
    На короткое время мне это удалось.
    
    
    Потом луч задел моноциклет, и в следующий момент мы с Холмсом уже кубарем катились по мостовой среди пылающих обломков машины.
    
    
    Погасив смертоносный луч, треножник зашагал нам навстречу.
    
    
    Внезапно какая-то масса закрыла небо, звезды и Луну, сделав мрак ночи совершенно непроницаемым.
    
    
    Массивная сигара дирижабля, своими очертаниями напоминавшая кита, повисла в небе над Оксфорд-стрит. С носа дирижабля сорвался режущий глаза поток белого света, и вокруг треножника вспыхнули деревья.
    
    
    Треножник взмахнул генератором теплового луча в попытке сбить неведомого врага. Луч, пройдя по широкой дуге, разбил в кирпичную крошку трубы окрестных домов. Кровля в тех местах, где ее задел луч, с грохотом взорвалась брызгами капель расплавленного стекла.
    
    
    Потом треножник побежал.
    
    
    Движения были столь быстры, что очертания его ног слились в расплывчатое пятно. Инопланетная машина устремилась к центру Гайд-парка — но прежде, чем она достигла его, от медленно ползущего ей вслед дирижабля отделилась крылатая тень аэропила и устремилась вдогонку. Описав круг совсем рядом с убегающим треножником, аппарат завис на месте, танцуя в воздухе. Игольно-тонкий, как спица, луч пересек путь мчащейся машины, и треножник наткнулся на него, не успев уже отвернуть.
    
    
    В первое мгновение казалось, что ничего не произошло — но потом ноги треножника переломились на том уровне, где их пересек луч, и массивный шар капсулы, двигаясь по инерции, рухнул в переплетение древесных крон. К небесам взлетел фонтан грязной воды и водяного пара.
    
    
    Описав вокруг места падения металлического исполина несколько кругов, аэропил устремился в нашем направлении, пройдя над нами с Холмсом так низко, что мы разглядели за стеклом кабины среди мерно вздымающихся и опадающих крыльев машины бледное лицо, наполовину скрытое широкими гоглами.
    
    
    Потом аэропил взмыл к небесному левиафану, который величественно развернулся и скрылся в ночном небе над разбуженным всем этим переполохом Лондоном, показав напоследок нам обширный покатый бок, украшенный огромной пятиконечной звездой, цвет которой в свете Луны определить было совершенно невозможно.
    
    
    Со всех сторон слышались свистки сбегающихся к месту происшествия лондонских бобби. Пока еще где-то далеко, но с каждым мгновением все ближе, звучал колокол пожарной дружины.
    
    
    - Ну вот, Ватсон, все и закончилось, - невозмутимо сказал Шерлок Холмс, отряхивая пыль с крылатки, словно и не было всей этой гонки преследования, едва не стоившей жизни самонадеянным преследователям.
    
    
    - Уверены, Холмс? - скептически спросил я.
    
    
    - К счастью, нет, мой друг, - ответил Холмс. - Иначе жизнь снова грозит сделаться пресной на неопределенный срок.
    
    
    
    
    
    
    Утро, закономерно продолжившее полную стрельбы, беготни и бесплодных поисков ночь, мы с Холмсом встречали там же, откуда начали всю эту суету — на скамье в сквере на Бейкер-стрит. Ежась от предрассветного холода, мы с моим гениальным другом ждали появления первых утренних газет — а в их отсутствие кутались от пронизывающей прохлады осеннего лондонского утра в клочья газет вчерашних, которые служили ночью одеялом кому-то из бездомных.
    
    
    Сейчас бездомными были мы с мистером Шерлоком Холмсом.
    
    
    - Вот и осиротели мы, Ватсон, - раздалось у меня над ухом. Я вышел из оцепенения, в которое впал от созерцания незавидной судьбы, постигшей дом, который столь долго был неотъемлемой частью нашего с Холмсом бытия.
    
    
    - Нас не было столько лет, и вернувшись, мы даже не успели там побывать... - я был не в силах скрыть свое потрясение.
    
    
    - Может, и к лучшему, что не успели, - философски заметил Холмс, и треск пламени в руинах был лучшим подтверждением справедливости его слов. - И потом — говорите за себя, друг мой. Я посетил нашу обитель мимоходом, готовя ловушку. Назовем это визитом вежливости. И знаете что, Ватсон? Время там словно остановилось. Все предметы лежат там, где мы их оставили бездну лет назад. Даже пыли нет. Словно находишься в музее.
    
    
    - В путеводителе по достопримечательностям Лондона по адресу Бейкер стрит 221-в значится музей Шерлока Холмса, - заметил я.
    
    
    - Вот как? Не знал, - в голосе моего друга явственно слышалась ирония, и его утверждению не хватало убедительности.
    
    
    - Не поверю, что обязательная в таких случаях медная табличка ускользнула от вашего внимания, друг мой, - улыбнулся я в ответ. - Но, боюсь, Холмс, идиллия музейного покоя навсегда покинула эти стены. Да и от стен-то ровным счетом ничего не осталось...
    
    
    - Наш старый недруг весьма обстоятелен, сводя личные счеты, - ответил Холмс.
    
    
    - О да, - отозвался я.
    
    
    Ночью, прочесывая Гайд-парк вместе с сотней лондонских полицейских и приданной ротой солдат, я улучил момент и заглянул в последний из конвертов, врученных мне Холмсом так недавно. На перфорированной бумаге была небрежно выведена литера «М» на фоне двух перекрещенных шпаг.
    
    
    Мориарти.
    
    
    Ну разумеется. Иначе и быть не может.
    
    
    Порой одержимость моего друга своим извечным врагом начинала меня раздражать — вот как сейчас.
    
    
    - Холмс, друг мой! Ну с чего вы взяли, что за всем этим стоит наш злой гений? - спросил я.
    
    
    - Дорогой мой Ватсон! - улыбнулся мой друг. - Это настолько очевидно, что даже не нуждается в доказательствах. Воспользуйтесь в рассуждениях принципом оккамовой бритвы, и у вас просто не будет иных вариантов. Вот, кстати, приближается наша вольномыслящая секретарша — обратимся-ка за помощью в расчетах к ее самодвижущейся молчаливой спутнице.
    
    
    И действительно, по аллее к нам приближалась рыжекудрая мисс Хадсон, за которой, пуская в прохладу лондонского утра колечки дыма, катилась Дороти.
    
    
    - Доброе утро, мисс Хадсон! - приветствовал ее Холмс.
    
    
    - Мистер Холмс, доктор! Я так рада, что с вами ничего не случилось! - с этими словами наша секретарша, никогда прежде ни разу не уличенная в излишней сентиментальности, бросилась на шею великому сыщику, и следом — мне самому.
    
    
    - Анна-Вероника, милая.. - чувствуя, как щекочет мне ноздри терпкий запах ее духов, я осторожно похлопывал ее по спине своей живой рукой. - Ну-ну, полноте... Все обошлось.
    
    
    Освободившись из объятий, она в одно движение утерла противоречащие строгому образу суфражистки и эмансипе слезы с глаз и поправила растрепавшуюся прическу.
    
    
    - Ирен, - сказала мисс Хадсон, не сводя глаз с Холмса, который, впрочем, и ухом не повел. Мисс Хадсон перевела глаза на меня. - С сегодняшнего дня — Ирен.
    
    
    - Но..., - я замялся.
    
    
    - Все в полном порядке, Ватсон. Попытка провокации не удалась, - отозвался мой друг. - Многое в моей жизни было связано с женщиной, носившей такое имя, однако время милосердно лишает нас памяти и остроты восприятия. Так что вы можете называть себя как угодно — лишь бы при этом оставались собой.
    
    
    Мисс Хадсон от неожиданности опешила. Воспользовавшись ее замешательством, Холмс тут же перехватил инициативу.
    
    
    - Готовы ли те расчеты, о которых я вас вчера просил, мисс Хадсон? - спросил он.
    
    
    - Да, мистер Холмс, - кивнула секретарша.
    
    
    - И вы скормили Дороти все — абсолютно все — данные, о которых я просил?
    
    
    Мисс Хадсон зарделась было, но ответила утвердительно.
    
    
    - И каков вердикт нашего механического эксперта? - Холмс изобразил живейший интерес.
    
    
    Мисс Хадсон протянула ему рулон перфоленты. Холмс порывисто схватил ленту и спустя полминуты уже был опутан ее витками настолько, что стал похож на центральную фигуру скульптурной композиции работы Агесандра Родосского.
    
    
    - Ага! - вскричал он наконец. - Вот, посмотрите, Ватсон!
    
    
    Дыры в перфоленте складывались в понятные для человека сведущего слова.
    
    
    «Провокация со стороны криминализированной группы промышленников и финансистов».
    
    
    «Новая мировая война».
    
    
    «Угроза инопланетного вторжения».
    
    
    И все.
    
    
    Я с недоумением посмотрел на моего гениального друга.
    
    
    - Не понимаю, чему вы радуетесь, Холмс. Дороти выдала совершенно пессимистическую экстраполяцию данных. Прогноз весьма неутешителен.
    
    
    - Помните, я обещал вам доказать превосходство человеческого интеллекта над машинной логикой? - ответил Холмс. - Вот оно! Машина склонна к обобщению, пусть прогноз ее в целом и правилен! Но дьявол, дьявол-то в деталях, Ватсон, дружище! Детали же я предоставил вам задолго до того, как события, свидетелями и участниками которых мы стали в последние сутки, начали оказывать свое влияние на мировую историю! Откройте же последние конверты, ну же, скорее!
    
    
    Я вскрыл конверты с цифрами 6 и 7 на них. «Война», гласила надпись из конверта под номером шесть. «Вторжение с Марса», было написано в последнем конверте.
    
    
    Удивляться у меня уже не было сил.
    
    
    - Браво, Холмс, - вяло отозвался я. - Но я так и не понимаю вашей одержимости нашим покойным недругом. На чем основана ваша уверенность в том, что за всей этой путаной интригой стоит именно он?
    
    
    - Помните ту заметку о ритуальном убийстве в Ричмонде, столь ужаснувшую нашу очаровательную мисс Хадсон? - спросил Холмс. - Видите, она и сейчас снова изменилась в лице. Кем приходился вам покойный, Ирен? Ответьте сами, пусть доктор услышит это от вас. Я знаю и так.
    
    
    Мисс Хадсон молчала, закусив губу. Потом, решившись, извлекла из-за лифа своего строгого платья медальон и с щелчком раскрыла его.
    
    
    Со старой фотографии на меня взглянули два лица, мужское и женское. Мужчину я видел впервые в жизни. Женское лицо рождало какие-то ассоциации, но я никак не мог ухватить сути.
    
    
    - Ватсон, я помогу вашему усталому мозгу, - смилостивился наконец Холмс. - Женщина на фото — мать юной мисс Хадсон и дочь нашей почтенной домашней хозяйки с Бейкер-стрит.
    
    
    - Действительно! - вскричал я, хлопнув себя по лбу — к счастью, левой ладонью. - И как я мог не заметить сходства?!
    
    
    - Бывает, доктор, и с годами все чаще. Даже я уже не тот, что прежде. Мне тоже понадобилось больше времени, чтобы во всем разобраться. Пришлось навести кое-какие справки, но теперь все становится понятным. Мужчина на фотографии...
    
    
    - Мой отец, - чуть слышно сказала мисс Хадсон. Собравшись с духом, она продолжала: - Он пропал до моего рождения. Брак заключен не был, и мать ничего не получила по наследству. Считалось, что он пропал без вести. Годы спустя суд признал его мертвым, но мать до конца жизни не верила в это. Они любили друг друга!
    
    
    - Странно слышать эту уверенность в вашем голосе, дорогая Ирен, - заметил Холмс. - Мало того, что ваше утверждение порождено лишь романтическим ореолом, окружающим эту историю, так ведь и ваша реакция идет явно вразрез с эксплуатируемым вами образом эмансипированной особы с суфражистским мировоззрением.
    
    
    - Мама не верила, что отец мог бросить нас вот так запросто! Она считала, что с ним случилось нечто ужасное — и оказалась совершенно права! Пусть и прошло столько лет, прежде чем обнаружились доказательства ее правоты.
    
    
    - Страшные доказательства, - заметил Холмс. - И потом... Вы помните, Ватсон, чем, по словам его знакомых, занимался этот несчастный?
    
    
    - Изучал природу пространственно-временного континуума, насколько я помню? - ответил я.
    
    
    - Отчасти, - кивнул Холмс. - Он путешествовал по Времени.
    
    
    - Это решительно невозможно! - возмутился я. - Это...это антинаучно, в конце концов!
    
    
    - Он так не считал. Безумство храбрых... Не прольете ли свет на обстоятельства его исчезновения, мисс Хадсон? Наверняка ваша покойная ныне матушка немало рассказывала вам об этом, учитывая то, какие чувства она испытывала к отцу своего ребенка?
    
    
    Мисс Хадсон кивнула.
    
    
    - Я часто слышала эту историю в детстве. Позже мама рассказывала ее все реже. Она словно смирилась с потерей. Отец, - ей явно с трудом давалось это слово, - испытывал тогда значительные финансовые затруднения. Его эксперименты и постройка оборудования для них сильно подорвали его благополучие, и он оказался на грани банкротства. Но тут появился некий человек, заинтересовавшийся исследованиями отца и финансировавший его проект. Отец был на подъеме, искренне радуясь тому, что его жизнь наконец налаживается. Он сделал маме предложение, которая она приняла. Однако вскоре, после проведения серии экспериментов, он вдруг исчез, и мы долгое время считали, что исчез навсегда. А потом эта заметка в газете...
    
    
    И мисс Хадсон разрыдалась. Успокоив ее, как могли, мы вернулись к разговору.
    
    
    - Ваша покойная матушка не упоминала, кем был человек, финансировавший работы вашего отца? Как он выглядел, чем занимался? - спросил Холмс.
    
    
    - Она видела его лишь однажды и мельком, - мисс Хадсон промакивала слезы кружевным платочком. - Высокий, очень сутулый человек, весьма немногословный и скрытный.
    
    
    Я с восхищением взглянул на своего друга.
    
    
    - Вот вам и ответ на ваш вопрос о моей одержимости моим злейшим недругом, Ватсон. Я одержим им, потому что чувствую его влияние на события, происходящие в мире. Потому что он жив, доктор! Отец мисс Хадсон, этот доверчивый бедняга, наградой которому стали лишь смерть, безвестие и горе близких, помог профессору исчезнуть из нашего времени, в одно мгновение оказавшись в будущем! За четверть века, через которую Мориарти перескочил в мгновение ока, его криминальный капитал, рассеянный по сотням счетов банков всего мира, многократно увеличился, и теперь он располагает гигантским состоянием, которое развязывает ему руки в его грязных махинациях. Деньги дают ему огромную свободу — он уже способствует эскалации новой войны и ухудшению отношений между обитаемыми мирами! Воспользовавшись информацией о переговорах между нашим монархом и марсианской элитой, он заполучил в свои нечистые руки новейшие технологии инопланетян, а теперь пользуется ими для того, чтобы спровоцировать сверхдержавы на развязывание новой мировой бойни — а возможно даже, и межпланетной войны! Вы заметили под слоем грязи на том поверженном трехногом голиафе, которого сегодня поутру подняли из пруда в Гайд-парке, намалеванную свастику? Как по вашему, какова была бы реакция Великобритании на террор, чинимый в столице новейшим марсианским треножником с символикой Кайзеррайха на нем, если бы не наше участие в этом деле, Ватсон? Ответ один — война! Война, выгодная одному только человеку — профессору Мориарти, который преодолел время, чтобы ее развязать!
    
    
    - Но зачем? - Мое недоумение было совершенно искренним.
    
    
    - Власть, деньги, нажива, личные амбиции... Да мало ли может тому быть причин? Наверняка ответ известен лишь одному человеку на свете — самому профессору. Но мы обязательно спросим его об этом, когда наконец поймаем. Именно он управлял треножником, Ватсон, тут даже и сомнений быть не может. И пусть ему удалось на сей раз ускользнуть в бездонное чрево лондонской канализации — где, кстати, ему самое место — но мы таки выведем его на чистую воду, Ватсон! Раньше или позже — но выведем. Помяните мое слово.
    
    
    Я лишь вздохнул.
    
    
    Когда заря заиграла всеми оттенками розового на на гранях фуллеровских куполов лондонской Кровли, тишину утра разорвал треск двигателя моноциклета. Курьер в цветах королевского дома, лихо откозыряв моему другу, вручил ему украшенный лентами и гербовыми печатами солидный пакет и, убедившись, что Холмс тут же ознакомился с содержанием вложенного в него письма, укатил прочь. В ответ на наш с мисс Хадсон незаданный вопрос великий сыщик лишь устало улыбнулся.
    
    
    - Земельный надел в Эссексе и титул лорда. Так выражается монаршья признательность, Ватсон, - голос Холмса был полон иронических ноток.
    
    
    - Сэр Шерлок Холмс? - Я покатал на языке непривычно — пока — звучащий титул. - А что, по-моему, звучит весьма неплохо, Холмс. С положенной по возрасту и заслугам солидностью.
    
    
    - Пожалуй, - нехотя согласился мой друг. - А это, если мне не изменяет интуиция, благодарность от королевы.
    
    
    С этими словами он указал на что-то за моей спиной. Я обернулся, и спина отозвалась привычно прострелившей поясницу болью.
    
    
    Над курящимися дымком развалинами, бывшими еще совсем недавно домом номер 221-в по улице Бейкер-стрит, из-за сверкающей в лучах восходящего солнца Кровли поднимался изящных очертаний дирижабль класса воздушной яхты. Приблизившись к нам, воздушное судно снизилось и совершенно закрыло небо. Из раскрывшегося люка спустился трап, по которому резво спустился на землю подтянутый офицер в отутюженной парадной форме со знаками различия капитана Воздушного Флота Империи.
    
    
    - Капитан Коул, Воздушный Флот Его Величества, - отрекомендовался он. - Ее Величество королева Мария просит принят этот скромный дар в знак признания ваших заслуг перед Британской короной и ее августейшего к вам расположения, мистер Холмс, сэр. Добро пожаловать на борт, леди и джентльмены!
    
    
    Холмс устало поднялся со скамьи.
    
    
    - Ну вот и наш новый дом, Ватсон. Мисс Хадсон, принимайте дела. Дороти... Найдите для нее подходящий угол, капитан. Нас ждут великие дела, друзья мои. Отправляемся немедленно!
    
    
    - Пункт назначения, мистер Холмс? - подобрался капитан.
    
    
    - Помните тот таинственный дирижабль со звездами на бортах, Ватсон? И аэропил, вооруженный гиперболоидом, разработкой одного гениального безумца русского происхождения? Я полагаю, наш путь лежит в Россию, капитан Коул.
    
    
    - Россия? - переспросил капитан. - Это туда, где зима круглый год, казаки, цыгане и медведи?
    
    
    - Именно, - ответил Шерлок Холмс. - В Россию. Прокладывайте курс, капитан. И, надеюсь, на вашем корабле найдется скрипка?
    
    
    С этими словами великий детектив ступил на трап дирижабля, которому суждено было отныне стать нашим новым домом.
    
    
    Нам же только и оставалось, что последовать за ним.
    
    
    - Холмс! - окликнул я. Сышик высунул голову из люка и вопросительно уставился на меня. - Одного не могу понять — как вы все так просчитали с этим пари?! Столько неизвестных...
    
    
    - Мой милый Ватсон! - ответил Холмс. - Вы стали жертвой небольшого мошенничества с моей стороны. Признаюсь в этом сразу. Несомненно, в ходе нашего расследования последовательность получения нами ответов могла быть совершенно произвольной — кроме первых пунктов, потому что треножник я угадал даже под шатром еще с борта «Цеппелина», и оттуда же разглядел, что оранжерея разбита — отсюда и догадка о триффиде. Но фортуна была на моей стороне, и все остальные пункты расследования открывались нам последовательно.
    
    
    - А если бы ход расследования изменился? - спросил я.
    
    
    - Тогда бы я командовал открывать конверты в иной, но именно нужной мне последовательности, и вы все равно восхищались бы моей проницательностью и интуицией, друг мой! - ответил великий сыщик Шерлок Холмс. - Обожаю это ваше изумленное выражение лица, Ватсон. Ничего не смог с собой поделать, слишком уж велико было искушение. Простите меня, друг мой. А теперь — милости прошу в салон на рюмочку шерри и сигару. Здесь можно курить, представляете, доктор? Боже, храни королеву!