22:37 05.08.2018
Поздравляем победителей 46-ого конкурса:

1 Мудрун ai010 Миллиард лет одиночества
2 Мудрун ai002 Счастливчик Харон
3 Изольда Марковна ai028 Лестничный



20:11 24.06.2018
Отпечатан и готов к рассылке тираж 37-ого выпуска.
Отправка будет происходить по мере поступления заказов.
Заказы отправляйте Татьяне Левченко (ака Птица Сирин).
Поздравляем писателей и читателей с этим событием.


   
 
 
    запомнить
     
Регистрация Конкурс № 47 (осень 18) Фінал

Рассказ не рассмотрен

Автор: Виталий Мальцев Количество символов: 13040
18 Тьма-10 Внеконкурсные работы
рассказ открыт для комментариев

Брезжил рассвет


    

    Последний час перед рассветом – самый холодный. В этот час те, кому суждено умереть спокойно, в своей постели, засыпают навечно, а тяжелобольные перестают цепляться за жизнь. В этот час люди, проведшие долгие часы темноты в борьбе со своими страхами, всю ночь проворочавшиеся с боку на бок, прислушиваясь к бесконечным шорохом, наконец успокаиваются и спят крепко.
    Не помню, где я это слышала, но это святая правда. В этот холодный час больше всего душ отправляется на небо.
    Люди привыкли бояться темноты. Темнота – это неизвестность, оправдываются они, боятся ее не зазорно. При этом все забывают, что страх – это просто страх, он может стать причиной многих необдуманных поступков, но сам по себе действовать не может. Все забывают, что не меньше стоило бы бояться дневного света, когда демоны поступков вполне обдуманных, демоны человеческих пороков выползают на белый свет. Если душа умершего не успеет на тот свет до рассвета, ей придется встретиться с суровой реальностью дня, и встреча эта подобна погружения в реку Стикс. Реку, целиком состоящую из помоев, в которую душу опустят с головой, сделав неуязвимой для того немного, что еще осталось светлым и чистым в этом бескрайнем мире. Чтобы душа успела до первых лучей солнца, пока демоны еще спят, душу нужно поторопить. И не помешало бы ей указать путь, а то еще заблудится, бедняжка.
    То есть вы поняли, чем я занимаюсь. Валькирия, к вашим услугам. Сопровождаю всех, кто геройски пал в битве с жизнью, в небесные чертоги, чтобы хоть кто-то смог пировать там если не в жизни, то после смерти.
    Последний час перед рассветом – последний час спасительной тьмы, и я снова в пути, чтобы подарить очередной душе надежду на доброе посмертие.

    ***

    Ему было лет тридцать, но на смертном одре он мало чем отличался от столетних стариков. Воистину, смерть – великий уравнитель. Его дыхание было хриплым, с присвистом, как будто в легких клокотала вода – а может, оно так и было – но он бодрился, сдерживал кашель, словно боялся выказать передо мной свою слабость. Его звали Павел; впрочем, смерти все равно, как тебя зовут. Он лежал на обычной кровати обычной квартиры обычной девятиэтажки – впрочем, смерть одинакова и в королевской опочивальне, и в смрадном болоте.
    – Меркьюри, – тихо сказал он.
    Я вопросительно подняла брови. Павел этого не заметил, но все-таки пояснил:
    – Он хотел умереть молодым.
    В сорок пять, мысленно поправила его я. Фредди Меркьюри умер в сорок пять, а от тридцати до сорока пяти целая вечность. Вечность, которая пролетает мгновенно – только в детстве дни кажутся бесконечными, а лето может никогда не кончаться. Хотя, если подумать, в сорок пять ты тоже еще не старик… Да, он хотел умереть молодым и он умер молодым, но можно ли считать, что он был рад исполнению желания?
    – Я тоже этого хотел, – продолжал Павел. – Ну не совсем молодым, конечно, – он попытался усмехнуться, – но уж точно не стариком. Я мечтал умереть в расцвете сил, пока я еще кому-то нужен, пока я еще что-то могу, но сейчас я не готов.
    Я снова промолчала.  Еше бы он был готов. Вот она, суть борьбы человека с неизбежным: не наевшись, не налижешься, перед смертью не надышишься. Никто не готов умирать. Даже знай человек с точностью до секунды свой смертный час, он не успеет к нему подготовиться. Я повидала достаточно, чтобы знать: красивые слова – это просто красивые слова. Кто говорит, что он прожил долгую и счастливую жизнь и ни о чем не жалеет – тот просто пытается успокоить сам себя или утешить своих близких. Кто говорит, что можно бояться смерти, а можно принять ее с достоинством, как правило, просто еще жив.
    – То есть, я думал, что я готов, – поправился Павел. Конечно, подумалось мне, не ты первый так думал. – Я не спешил… Ну, туда, – тонкий бледный палец указал наверх. – Мне хотелось быстро и без мучений – ну, там, в автокатастрофе или с обрыва упасть. Но, если вдуматься, это тоже не очень надежные способы. Когда я заболел, когда врач сказал мне, что я… – Павел никак не мог пересилить себя произнести страшное слово, как будто боялся, что оно прикончит его окончательно и бесповоротно. – Ну, что я умру, я даже обрадовался. Ведь как от болезни умирают? Во сне. – Как же он все же наивен. Сон ведь тогда кажется спасением от боли. – Мне, правда, страшновато было засыпать, но сейчас… Когда я точно знаю, что уже… мертв, прощаться с этим миром еще тяжелее. Мне бы еще немного времени…
    Я понимающе кивнула. Даже дай человеку все время на свете, ему все равно не хватит. Не хватит года, чтобы дописать роман, который задумывал всю жизнь. Не хватит месяца, чтобы совершить кругосветное путешествие, о котором всегда мечтал. Не хватит недели, чтобы увидеть, как твоя внучка выносит замуж. Не хватит дня, чтобы услышать, как твой сын произносит первое слово. Не хватит часа, чтобы посмотреть на свою жизнь со стороны или сказать последние слова.
    Последний час мы им дать можем. Последний час, чтобы осознать, как многое ты потерял. Наш дар сродни дарам данайцев – шанс выговориться может облегчить душу, а может принести лишь мучения.
    – Еще немного времени, – уже тише повторил Павел.
    Его глаза подернулись поволокой – он уехал на поезде мечтаний в места столь далекие, что по-другому до них добраться не удастся.
    – Я понимаю, – сказала я и сама не узнала свой голос. Как шелест клинка, выходящего из ножен.
    Павел не ответил. Я и не настаивала, но молчание скоро стало угнетать.
    – Не успел что-то закончить? – не выдержала я. – Остались жена, дети?
    Павел усмехнулся.
    – Нет, нет и нет. Оттого и жалко мне уходить. Я так и не нашел, чем должен заниматься! Да и черт бы с ним, едва ли десяток человек из тысячи находит свое призвание – не это печально. Возможно, тяжело умирать, когда над тобой плачут вдова и дети – я не проверял. Умирать, зная, что после тебя на земле не осталось ничего, так же грустно.
    Он вздохнул и замолчал. Я стояла у окна, заложив руки за спину, и смотрела на небо. На востоке, где горизонт заслонял бетон новостроек, небо начинало светлеть, возвещая приход нового дня. Конечно, до восхода солнца оставалось еще добрых полчаса, но все же…
    – Ты бы поторопился, – коротко сказала я. – Пора.
    – У меня вся вечность впереди, – пожал плечами он.
    Меч с тихим шелестом выскользнул из ножен.
    – Ошибаешься, – улыбнулась я, как могла бы оскалиться гиена.
    Черное пятно словно соткалось из воздуха и, в считанные секунды превратившись в огромного грифона, с размаху врезалось грудью в окно. Брызнули осколки, птица дико заорала, пытаясь цапнуть меня когтями. Меч тусклым росчерком поднялся и опустился. Грифон заклекотал, умирая, но на его место уже летели новые. Давка помешала им нормально развернуться в воздухе, и у разбитого окна образовалось месиво из крыльев и истошно орущих тушек.
    Дьявол, думала я. Надо же так вляпаться. Ткнув наугад мечом в сплетение разноцветных тел, я повернулась к Павлу и выхватила из-за пояса кинжал. Умирающий приподнялся на кровати, силясь в последний раз встать на ноги. Легкие в последний раз наполнились воздухом, и кинжал полоснул его по горлу. Кровь ручьем побежала по груди, но кинжал уже считал всю нужную информацию и запомнил ее. Павел еще содрогался вместе с кровью, толчками выходящей из раны, и с ужасом, смешанным с удивлением, смотрел на меня. Когда глаза погасли, я спрятала кинжал.
    Осталось выбраться самой.
    Что-то гулко хлопнуло, потянуло едким противным дымом, и в тот же момент бетонная стена пошла трещинами. Небольшой дракончик весело поджег занавески и с размаху врезался головой в оконную раму. Рогатая псина высадила дверь, но не смогла сразу вытащить рога из дерева и так и завалилась на пол под тяжестью двери, тщетно пытаясь освободиться. Похожее на минотавра трехметровое чудище, которому пришлось согнуться пополам, чтобы не удариться о потолок, протиснулось следом. Одноглазый бык разогнался еще раз и со второй попытки таки проломил стену, вывалившись в комнату.
    Соотношение сил явно не в мою пользу.
    Я дико заорала и, выставив меч перед собой, с разбегу прыгнула в окно. Меч воткнулся в грудь грифону и так и застрял в ней, ногти слабо царапнули по рукоятке, но вытащить ее я не успела.
    Уже падая, я успела повернуть голову налево. Там, за ровными рядами девятиэтажек, уже сверкал краешек солнца. Рассвет.
    Земля ринулась навстречу, промелькнувший клюв разодрал плечо, и я потеряла сознание. Последнее, чем проводил меня этот мир, был старик с огромными крыльями, уносивший на руках полумертвую валькирию – туда, где рассвет еще не успел дотянуться своими алыми руками.

    ***

    Звук звонящего телефона настойчиво бился в голове, создавая достойную конкуренцию колокольному набату. Господи, ну поднимите же трубку!
    – «Переселение душ, Инкорпорэйтэд», – проворковала секретарша. При звуке ее голоса половине хотелось секретаршу задушить, а другой – жить с ней долго и счастливо и умереть в один день.
    Я открыла глаза и поморщилась от яркого света. От темноты никогда не болят глаза – уже только за это ее можно любить. Я лежала на кушетке в своем офисе, вокруг сновали старшие, младшие и вовсе никому не нужные клерки, поддерживая видимость обычной утренней суеты, приходили в себя после напряженной ночи валькирии. Секретарша, жеманная брюнетка с вечно удивленными глазами испуганной лани, сидела напротив и изображала из себя внимательного слушателя, как будто на том конце провода это кто-то мог оценить.
    – Не могу сказать наверняка, но, кажется, мы ничем не можем вам помочь. Одну секунду, – она закрыла трубку рукой. – Сергей Валерьевич! Из министерства колонизации опять звонят, просят новые матрицы!
    Шеф даже не повернулся, продолжая дожевывать свой бутерброд.
    – Ни в коем случае! У нас есть только свежие матрицы, сегодняшние, а они еще не прошли обработку! И они прекрасно это знают, сами же вчера забрали последние. В конце концов, – брызгал крошками он, – могли бы для разнообразия отправить в космос настоящих людей, а не кибернетические копии!
    – Ну вы же знаете, шеф, – устало ответил Маслов, заведующий хранилищем матриц. – Там темно и холодно, люди туда и ехать то не очень хотят, и справляются плохо, если все-таки приезжают. Вот и посылают киберов.
    Шеф отмахнулся. Конечно, он это знал, он же построил на этом фундамент своего бизнеса. Неясным оставалось только, почему психоматрицы можно было брать только у умирающих, содержа для этого целый штат специально обученных валькирий – всякие там этические преграды Сергей Валерьевич не понимал. Ну не все ли равно, что на Ио бродит копия какого-нибудь Васи Пупкина, который в это же самое время потеет в троллейбусе, намертво застрявшем в пробке!
    Секретарша – как же ее, черт побери зовут? – пожала плечами и снова заворковала в трубку.
    Я закряхтела и приподнялась на локтях. Заботливый врач тут же материализовался рядом, как будто соткавшись из воздуха.
    – Как себя чувствуешь? – участливо поинтересовался он.
    Я выразительно поморщилась. Рука, казалось, целиком состояла из боли.
    – Все задаюсь вопросом, – между делом сказала я, пока врач помогал мне дойти до расположенной на крыше оранжереи, где валькирии обычно релаксировали после заданий, – откуда там берется вся эта клыкасто-когтистая фауна?
    Врач развел руками. Толя, так, кажется, все его звали.
    – Почему людям всегда нужны объяснения? Почему, если не дать им доказательств, они вешают ярлык «неубедительная хрень»?
    Настала моя очередь неопределенно пожать плечами.
    – Да мне то, в общем, все равно, – попыталась оправдаться я. – Интересно просто.
    – Не знаю я, – раздраженно ответил Толя. – Как там окрестили пространство, где вы работаете? Темная изнанка мира? Так вот, скорее всего, на этой самой изнанке существуют не только проекции умирающих людей и их сознания, но и воплощения всего того, что в этом сознании существует. Ночью они не страшны, поэтому вы можете работать в относительной безопасности.
    Я снова пожала плечами. И вправду, какая разница, попыталась я заглушить свое любопытство.
    Если говорить откровенно – а это качество еще никому не мешало – я не знаю, куда попадают души на самом деле. Может быть, в рай, может, в ад. Или они просто уходят – и наверху, там, высоко, никого нет. А может, души на самом деле не существует, и копии сознания, которые мы собираем – это все, что оставляют после себя люди.
    Возможно, каторжный труд во тьме далеких планет – не самое лучшее посмертие. Но чем оно хуже любого другого?
    – Кстати, – окликнула я Толю, – а кто был тот старик, что мне помог?
    Врач усмехнулся и показал пальцем в дальний конец оранжереи.
    Там на самом деле сидел старик. Он был подтянут и собран, как вышедший на пенсию космонавт, никто бы и не вздумал сомневаться, что на здоровье он не жалуется.
    Я внимательно всмотрелась в его лицо.
    – Да, – тихо сказал стоявший за моей спиной Толя, – ему все эти твари не страшны. У него в глазах всегда тьма, рассвета он не боится, поэтому и выполняет роль спасательной службы.
    – А почему я о нем никогда не слышала? – недоверчиво спросила я.
    – А потому что он здесь официально не числится. И на помощь он приходит, только если ему самому захочется. Не спрашивай, почему, – быстро добавил он, стоило мне раскрыть рот, – попробуй обойтись без объяснений. – Толя вдруг улыбнулся. – Иди лучше поблагодари его.
    За открытыми окнами несмело светило восходящее солнце. Брезжил рассвет.

  Время приёма: 15:34 26.10.2010